Было у меня два стула...

Неправда, сидеть на двух стульях можно, Если правильно рассчитать точки опоры для мягкого места. Вопрос лишь в том, когда тебе надоест соблюдать этот баланс, и захочется сползти на пол.

Два часа назад я еще не знала, что так будет. А теперь я сижу на полу, в углу, на толстом, мягком ковре, и мне хорошо. Это в прямом смысле.

В переносном, у меня тоже было два стула, на которых я довольно успешно восседала в течение нескольких лет. А теперь ничего у меня нет, и мне тоже хорошо.

Первый "стул" - это мой муж. Бывший. Я произношу слово "бывший" и оно звучит для сознания совсем нестрашно. В начале время нашей совместной жизни я изо всех сил старалась построить семейное счастье. Я очень хотела семью, поэтому, как могла, лепила ее из имеющегося материала. Из каждой улыбки, прикосновения, похода за картошкой и просмотренного вместе фильма.

У меня всегда была напряженка с подругами. Наверное, из-за того, что я росла больным ребенком. И постоянно сидела дома. Уличные игры не разрешались, и девочкам со мной было скучно. Пришлось рано привыкнуть к книгам.

Поэтому, когда семья рождалась, я видела в ней все. Самое главное - мы будем говорить. Единственной своей подружке я всегда на этот счет завидовала. В самое трудное время, в первые месяцы после рождения ребенка, когда дома у них был сущий цейтнот - уложив малыша, они сидели еще на кухне часами. Бог весть, о чем они находили говорить: Лена тогда не работала, ничего не видела, кроме стен дома, а вот, поди ж ты! Или что-то вспоминали, или обсуждали, или планы строили.

Мне казалось, что с Сашей у нас будет не хуже. Он был послушен. И в этой послушности я видела то, что он меня понимает. В самом деле, иначе бы когда-никогда возражать стал, а так не спорит, соглашается.

Да, он был послушен, пока не осознал, что впрягся в тот воз с поклажей, который ему вовсе не по силам. Обустраивать дом, чтобы в нем чувствовалась мужская рука, зарабатывать так, чтобы жизнь не напоминала фильм-катастрофу, уделять время детям, приноравливаясь к ним, делая общение интересным для обоих сторон - все это было бы так тяжко. Если б он этим занимался.

Скоро он стал напоминать мне довольного жизнью мерина, который стоит себе и пощипывает травку. Спину приятно греет солнышко, хвостом можно решить проблему слепней, а что позади груз под названием "семья", и надо вымахивать себе, и тащить его по дороге жизни - а не пошло бы оно подальше.

Когда в доме не сделана мужская работа, а ты одна - тебя жалеют. Когда все течет и отваливается, а вас двое - вас обоих считают лентяями.

Лентяем он, вероятно, и был. Иначе это можно расценить только как психическое заболевание. Человек, живущий в горизонтальном положении. Не говорящий. Вначале его молчание я принимала за мужскую сдержанность. Потом за атрофию языка. Потом - мозгов.

А что останется от рассудка, если целыми днями смотреть развлекательные ток-шоу? Как горошины перекатываются они в погремушке пустой головы. Пробовала навести его на что-то посерьезнее - стоило мне отвернуться, как он щелкал пультом и возвращался к привычной "Деревне дураков".

Мне оставалось молча ставить рядом с ним тарелку с ужином и удаляться. Готовить для него было несложно. Он ел только изделия из муки и мяса. Все остальное для него было просто несъедобно. Так что сварила кастрюлю макарон - и можно больше не заморачиваться.

Так я и жила: варила макароны, занималась с детьми и чувствовала себя тем самым сеном, которое не нужно собаке. Вроде есть муж, а вроде и нет. Иди куда хочешь, он и головы не повернет, будет смотреть очередное шоу.

В результате я пришла к Виллечке. Это тоже образно говорится "пришла". Виллечка был как раз второй "стул". Мы познакомились с ним по Интернету. От тоски я вывесила свое объявление о знакомстве на разных сайтах, с простенькой такой целью: хотя бы виртуальных собеседников найти...

Нашелся один Виллечка. Он был немец. Под шестьдесят. И это был не тот случай, когда красивая старость. Похож на жабу. Но с назойливостью другого болотного жителя - пиявки.

Вначале меня все это даже умиляло. Поздним вечером, когда Саша давно уже спал на своем диване (он уверял, что на диване ему спать удобнее, телевизор напротив), я сидела в своей постели и читала нежные послания, пришедшие по сотовому телефону. "Мой ангел", "мое сокровище"... - да меня так даже мама в детстве не называла. А теперь она и вовсе зовет меня "халдой", имея в виду мои не слишком высокие хозяйственные способности.

Общаться нам было трудно. Изученные в школе стереотипные фразы относились к деятельности Эрнста Тельмана, классовой борьбе пролетариата, развитию немецкой промышленности и культуры. О чувствах, тем более таких, как любовь, мы в школе не говорили. Пришлось спешно листать словарь, и беседовать с фрицем, запинаясь, как житель пансионата олигофренов.

Но Виллечка был куда снисходительнее нашей учительницы по немецкому. Видимо, он считал, что для женщины главное - отнюдь не язык.

Звонил он с промежутками в два-три часа. И находил меня везде. Начиная от рабочей "планерки" и кончая ванной комнатой. Если я по понятным причинам не брала трубку, Виллечка приходил в страшное волнение. Он начинал звонить непрерывно. Наверное, у него было два телефона. По одному он звонил, а по другому набирал sms-ки.

- О-о, - стонал он, - Почему ты делаешь меня таким печальным? У тебя есть другой мужчина?

Он думал, что за эти два часа между его звонками, я изменяю ему столько раз, сколько это можно успеть.

После длительных оправданий - прибавьте время на листание словаря - Виллечка немного успокаивался и переходил к лирике:

- Ты меня любишь? - вкрадчиво спрашивал он, - Ты меня хочешь?

Мне было жалко его, чтобы объяснить, что смириться с ним, как с мужчиной, может только женщина, находящаяся под общим наркозом, а в таком положении обычно никого не хотят. Он смотрит на себя в зеркало?

Я молчала. Из-за незнания языка и из-за жалости. Виллечка очевидно принимал это за скромность восточной женщины.

- Почему нет ответа? - так же вкрадчиво интересовался он.

В конце концов, я научилась почти на автомате говорить "либе-либе", что значит "люблю-люблю", или ограничивалась словом "натюрлих" (конечно). Попробуйте по десять раз в день объясняться в любви!

Известно стало, что Виллечка еще не разведен с женой - эта дама живет где-то в другом месте, что он работает при театре, показывая разные фокусы, имеет взрослого сына Тобиаса и собаку Макса.

Спрашивается, почему я его сразу не послала? Сперва - из вежливости. Он же откликнулся на мое объявление. Потом - из жалости. Потом его уже бесполезно было посылать, он бы не отлип.

- У нас с тобой будет бэби, - писал он, - Тогда я быстрее получу развод.

Какой, блин, бэби! Хватит мне своих трех.

- В Германии ты будешь жить очень хорошо, - продолжал Виллечка, - Здесь на детей платят хорошие деньги. Раз в неделю мы будем ходить в ресторан и на танцы. Я приеду в Россию, и мы обо всем договоримся.

Про Россию он, очевидно считал, что это страна разбойников, где все "тринкен водка", и которой скоро придет совершенный "капут", А то, что я ему писала, еще больше укрепляло его подозрения.

Я сообщала, что морозы в -20 и даже -30 зимой для нас - это нормальное явление, что из-за плохой погоды самолеты частенько не летают ("у нас всегда все летает" - откликался Виллечка), а гостиницы такого класса, к которому он привык, в нашем городе и вовсе нет.

Видно его решимость приехать в Россию таяла, как дым. Я, со своей стороны, вовсе не рвалась приехать в Германию и достаться жабе в лапы. Ведь там я бы полностью от него зависела, так?

Виллечка стал искать достойный выход из положения.

И вот, в один прекрасный вечер он сообщает, что попал в автомобильную катастрофу. Он продолжает любить меня, не смотря на то, что кровь течет у него изо рта и из носа. Но неизвестно, что будет дальше, и как теперь с Россией.

Невозможно не посочувствовать человеку в таком состоянии, и мы кинулись сочувствовать всей семьей. Девчонки заботливо спрашивали в трубку: "Как дела, дядя Вилли?" Я повторяла "либе-либе" по два раза.

Потом Вилли писал, что продолжает ездить с гастролями, хотя здоровье его не очень, может даже придется делать операцию, Так что лучше мне теперь приехать к нему. Он согласен "делать бэби" даже в больнице.

Надо сказать, что Саша на Виллечкину настойчивость никак не реагировал. Он не произносил ни слова, когда тот звонил, чтобы Виллечка в Германии не услышал в трубке "за кадром" мужской голос, и не начал ревновать. Может, в Саше дремали задатки сутенера, и он рассчитывал выгодно сдать жену в загран-турне? Или и это ему было по фигу, как все остальное?

А тут Виллечка, скорее всего, решил поторопить мой приезд экстремальными мерами. На электронку стали приходить письма от имени его сына. Мол, папа лежит в коме из-за того, что вы с ним недостаточно нежны. Тысячи женщин, имея такое количество детей, были бы счастливы, и на одной ножке поскакали бы в Германию.

Я понимала, что это пишет сам Мистер Жаб, упрекая меня, таким образом, за нерасторопность.

И тогда наступил тот предел, после которого терпеть уже невозможно. Если это боль - начинают кричать. Если жизнь - действуют. Может быть, даже - хватаются за топор.

Я не схватилась за топор. Я взяла чемодан. Сложила туда его вещи и отправила Сашу вместе с чемоданом по месту прописки. Кажется, во всем этом его напрягло только то, что вместо вечернего отдыха предстояло полчаса ехать в мороз на автобусе.

Потом я села и написала Виллечке письмо. От имени своей дочери. Мол, мама после вашего послания впала в свою привычную глубокую депрессию, лежит в клинике. И психиатр говорит, что ей необходим полный покой.

На самом деле я не лежу, а сижу. Сижу в углу, на ковре, соскользнув со своих двух стульев, и кто бы знал - как мне хорошо...

© Татьяна СВИЧКАРЬ