Приданого у меня никакого не было... Смешно было бы тащить с прошлого места обитания и
кастрюли-сковородки, и постельное белье - символы прежнего брака.
- Слушай, а вот ты ко мне переедешь окончательно... - начал Сидоревский и почесал в затылке.
- У тебя же, наверное, приданое какое-то есть, вещи всякие, книжки... Надо расчистить место?
Приданого у меня никакого не было. От книгомании я излечилась еще в школе, когда у моих предков
рухнул стеллаж во всю стену. Грохоту и пыли было, как при ядерном взрыве. С тех пор я старалась не
обременять жизненное пространство большим количеством книг, тем более что дефицит в стране кончился,
а Интернет-библиотеки - начались. Да и обычных библиотек никто не отменял. Смешно было бы тащить с
прошлого места обитания и кастрюли-сковородки, и постельное белье - символы прежнего брака.
Фамильных сервизов, унаследованных от прабабок у меня, слава богу, тоже не было. Вся моя одежда и
мелкие штучки уместились в одну большую сумку. Надо было, конечно, перетащить еще два этюдника и
купить зимнее пальто, но этюдники могут жить и на антресолях, а пальто - на вешалке.
Сидоревский мое молчание принял как знак согласия.
- Пианино! - сказал он. - Давно мечтал избавиться от пианино!
Ну, вы понимаете. У нас чуть ли не в каждом втором доме есть пианино. Или было пианино. У всех ведь
дети. И все ведь мечтают, чтобы эти дети были вундеркиндами. Но здравый смысл все-таки удерживает
обычно от покупки скрипки. На скрипке играть дано не каждому, а на пианино кого хочешь можно
обучить. Опять же, когда вы покупаете пианино, весь подъезд в курсе, что у вас способный ребенок и
что вы не жалеете на него денег.
Правда, весь подъезд в курсе и чем это кончается: сами такие. Пианино и по форме похоже на буфет,
и используется впоследствии сходным образом. Моя мама под верхней крышкой своего пианино держала
облигации государственного займа - это я обнаружила, когда мне было лет пять. Попозже, когда я
научилась разбирать и раскручивать все, что разбирается и раскручивается, я обнаружила, что можно
еще снять ту доску, из которой торчат педали. За доской тоже было свободное место, где прятались
гипсовые фигурки балерин и картонная рамочка с фотографией моей бабушки в молодости. Там же я
обнаружила семерых слоников.
Этот был замечательный тайник, который я, однако, использовать остерегалась: кто знает, вдруг
мама тайком играет с балеринами и слониками? Слоники были ребята что надо, веселые.
В остальном мое общение с пианино, к которому мама не прикасалась с тех пор, как бросила
музыкальную школу, свелось к следующему. Однажды я спросила, где находится "до" и начирикала
карандашом на клавише соответствующую надпись. Вправо и влево от нее клавиши тоже были мною
подписаны. Дальше я всучила маме сборник детских песенок и попросила под каждым значком написать
буквами, какая это нота. Разучивать значки, идти учиться в музыкальную школу - все это казалось
мне никому не нужным занудством. Ноты - это шифровка, думала я, и расшифровать ее очень просто.
Несколько месяцев я с умным видом тыкала пальчиком в клавиши, при каждом удобном случае
демонстрируя взрослым исполнение популярных детских песенок. Зачастую невозможно было понять,
играю ли я "В лесу родилась елочка" или "Чижика-пыжика", но делала я это с таким энтузиазмом,
что и Моцарт бы умилился.
Развлечение это, однако, быстро мне надоело. Ноты были куда-то заброшены, и я предалась привычным
чтению и рисованию. К рисованию у меня все-таки были способности. Следующая фортепьянная волна
пришла, когда мне стукнуло двенадцать, и не уметь стучать по клавишам итальянский хит "Феличита"
стало считаться в нашем шестом "А" просто неприличным. Но это тоже было ненадолго. В конце концов
пианино стало всего лишь одним из тех предметов, на которые мне запрещали сваливать моё барахло,
и с которого я регулярно должна была стирать пыль не сухой, не мокрой, а чуть влажной тряпкой.
Разумеется, я его возненавидела.
Я подошла к пианино Сидоревского и открыла крышку.
- А ты совсем бросил играть?
- А ты думаешь, я когда-то начинал? Это же, по идее, квартира моей бабушки. И пианино тоже от
нее осталось. Она - да, играла. А я только баловался, как все дети.
Я нажала на какую-то клавишу. Отличить "до" от всего остального, когда клавиши не подписаны,
для меня непосильный труд. Равно как и сказать с умным видом что-нибудь, что принято говорить в
таких случаях. Например, "богатый звук" или "инструмент хороший, но требует настройки". Звук себе
и звук, звук бывает громкий или тихий. Блям-блям. Непонятно. Сидоревский тоже не мог ничего сказать.
На избавление от инструмента у нас ушло месяца два. Сначала надо было найти хоть какого-то
настройщика. Потом стало понятно, что надо найти настройщика не какого-то, а хорошего, потому что
первые два нетрезвых дядечек с чемоданчиками, пытавшихся уверить меня, что они настройщики, были
больше похожи на сантехников, и я не пустила их дальше порога. Третий настройщик на первый взгляд
внушил мне чуть больше доверия. Он и оценку инструменту дал трезвую: прекрасное немецкое пианино,
которое не стоит доверять никому, кроме Михал Михалыча, у которого оно зазвучит, как орган.
Я не фанатка органной музыки, но решила не возражать и делать, что умные люди велят. Разумеется,
поскольку этот мастер переступил порог квартиры и кинул взгляд на пианино, пришлось ему заплатить.
Тем более, что он оставил заветный телефончик.
Михал Михалыча я ловила по этому телефончику месяц, потому что Михал Михалыч был где-то в санатории
и возвращаться не торопился. Когда я наконец его застала, он сказал, что давно уже не работает.
- Но мне сказали, что это прекрасное немецкое пианино.
- Кто сказал?
- Да приходил тут один, не помню, как звали… Он же мне и телефон ваш дал.
- Деточка, мне семьдесят восемь лет. Из них пятьдесят я занимаюсь настройкой музыкальных
инструментов. Меня нужно очень сильно удивить, чтобы я в моем возрасте встал и поехал настраивать
очередное пианино. Когда-то меня можно было удивить словом "антиквариат", но теперь уже и на это я
не ловлюсь.
- Может быть, и антиквариат. Оно очень старое, с подсвечниками. Немецкое, - последнее слово я
выделила. Всегда питала уважение к немецким вещам.
- Знаете ли вы, моя дорогая, сколько было в девятнадцатом веке в Германии фабрик, производящих
пианино?
- Михал Михалыч, неужели мне придется его просто выбросить? - закричала я. - Это бесчеловечно!
Вы пятьдесят лет вдыхали жизнь в инструменты, вы не можете позволить умереть этому пианино!
- Я не врач, и клятвы Гиппократа я не давал. Вам не в чем меня упрекнуть. Я старый человек, чей
телефон попал к вам по ошибке. Всего доброго.
В трубке раздались короткие гудки, и я поняла, что проиграла. Но я не могла так запросто сдаться!
Я подумала и набрала номер снова.
На следующий день, закончив наконец-то рисовать с детьми чучело вороны, я прямо из гимназии поехала
к Михал Михалычу. Рассмотрев поляроидный снимок, он сказал, что, как он и думал, пианино хоть и
антикварное, но вполне рядовое, и его можно доверить любому хорошему настройщику. Опять двадцать
пять! Можно подумать, я родилась среди настройщиков!
Пришлось дополнительно объяснять, что именно в поисках любого хорошего настройщика я случайно
попала сразу на него, Михал Михалыча. И что мне совсем не нужно органного звучания и тому подобных
изысков - я хочу избавиться от пианино, но не выбросить его, а отдать в хорошие руки или продать.
Чего уж, казалось бы, проще?
То ли старик понял, что я не отстану, то ли действительно меня пожалел, но в конце концов он снял
трубку и позвонил какому-то молодому спецу. Молодой спец обещал прийти в тот же вечер и
действительно пришел, симпатичный и трезвый. Чтобы не мешать ему общаться с инструментом, на
который я уже не могла смотреть, я ушла в кухню.
Из комнаты какое-то время доносились рулады, трели и прочие пассажи, потом что-то стукнуло, и
раздался веселый голос:
- Мадам, брильянты приберите! Нехорошо!
Я ничего не поняла, но в комнату заглянула. Мастер протянул мне бархатный мешочек.
- Если бы я был квартирным вором, первым делом совался бы в пианино, - сказал он. - Сколько я
всего уже находил при сходных обстоятельствах! - и полез в пианино опять. К счастью, немецкое
качество не подвело, и настройка много времени не заняла.
Следующие несколько дней мы с Сидоревским искали покупателя, а потом плюнули и решили отвезти
пианино в детский интернат в Подмосковье, где работала моя добрая знакомая. Благо, у них там был
грузовик.
- Ну что, - спросил Сидоревский, когда мы возвращались домой, - можешь перевозить приданое. Шкаф
какой-нибудь придумаем.
- А ты знаешь, у меня на самом-то деле нет никакого приданого. Нечего перевозить, кроме этюдников.
- И это ты несколько месяцев убила на это несчастное пианино? Притом, что на его место ничего не
планируется?
- Зато видишь, клад нашли. И потом, рано или поздно это место займет другая штука. И настройки не
потребуется.
- И что за волшебный инструмент?
- Детская кроватка!
Сидоревский присвистнул.
- Может, проще было научиться играть? - спросил он.
- Ничего, наши дети научатся, - ухмыльнулась я. - Они-то обязательно будут вундеркиндами. Или не
будут. Ты не знаешь, куда в синтезаторе можно спрятать брильянты?
