Мой лучший мужчина в мире

Миша вошел домой и услышал на кухне смех. Смех был легким, звенящим, молодым, и это значило, что к дочке пришла подружка. Он не любил, когда дома бывали чужие, даже эта блондиночка снизу, нежный бутон, еще не обросший колючками. Чужое присутствие лишало его главной и, пожалуй, единственной радости в жизни - быть хозяином в собственной берлоге. А он уже предвкушал, как сбросит с себя одежду, останется в одних трусах, и вытащит из морозилки бутылочку пивка, которое так блаженно осядет в организме с накопившимся за день зноем. Потом уляжется на диване, взгромоздив распаренные ноги на велюровый валик, и приготовится к отражению нападок жены: "сними носки" - "я у себя дома", "засалишь валик!"- "этот диван я покупал!". Вот так, выводя жену из себя, он мстил ей за то, что умеет ладить с детьми и изменяет ему с подругами."

Миша скинул туфли и заглянул на кухню, не потрудившись стереть с лица раздражение. И просто оторопел от неожиданности - смеялась не блондиночка-бутончик, а его собственная жена, которую он приготовился травить запахом носков. Он увидел легкий румянец на ее щеках, искрящиеся глаза, белую шею в вырезе застиранного халата, и сердце болезненно екнуло: ах, вот оно что! Он помнил эти шальные глаза в пору расцвета их чувств, помнил и рецидив девять лет назад, когда, воспользовавшись его отъездом в Сургут, жена собрала чемоданы и рванула на край земли, одержимая чувством к какому-то предурку. Тогда он чуть не умер от унижения, физически ощутив могильный холод одиночества. Машка оставила ему письмо, где одновременно нападала и просила прощения. Библиотечная мышь, она всегда умела играть словом. Она обвинила его в пристрастии к алкоголю (а кто сейчас не пьет?) в грубом отношении к детям. Но ведь и его в свое время драли ремнем, рождая мечту побыстрее вырасти и отыграться на собственных детях. И Миша считает, что это правильно: отец - господин в своем доме, он вершит правосудие. Чем шире арсенал наказаний - от ремня до гороха в углу, тем шелковей будут отпрыски. А Машка со своей демократией детей вконец распустила. Один отрастил патлы до плеч, с утра до ночи рвет струны гитары и учится в институте культуры, как будто есть на свете институт, способный сделать человека культурным! Другая в пятнадцать лет только и думает о женихах, и Миша очень опасается, что она принесет в подоле. Но когда говорит об этом вслух, Машка так свирепеет, что ее вопли слышит весь дом.

Миша давно одинок, его никто не любит и не понимает, хотя именно ему они обязаны сытыми животами и крепкими башмаками. Потому что на зарплату этой истерички можно приобрести только конфеты, что она и делает с превеликим удовольствием и расточительностью, покупая любовь своих недорослей.

Хорошо, что Миша в доме не частый гость: три месяца в Сургуте, три дома, и так весь год - называется вахтовый метод. Там, в городке нефтяников, у него есть хорошая, уютная буфетчица Люся, которая и накормит вкусно и постирает чисто, и в постели ненасытна. Бросить бы к черту Машку, эту сумасшедшую с мозгами набекрень, пусть поживет отвергнутой. Пусть попробует выжить на свои копейки, но ему и подумать страшно, что кто-то может занять его место и будет счастливей его. Хватит того изнурительно-мучительного года, когда он терпеливо ждал окончания ее сахалинской эпопеи. И дождался! Но моральной сатисфакции при этом не получил. Потому, что жена вернулась не к нему, а домой, и он же прыгал на цырлах, чтоб завоевать ее расположение. Хотя как, каким образом это можно, если баба у него ненормальная - к тряпкам и золоту равнодушна, к сексу - пренебрежительна, зато теряет голову от разных глупостей - подайте ей "сладость сопереживания и общение на полутонах". Поди разбери, что это за деликатесы, и к чему!. А ведь девятнадцать лет назад, когда они только познакомились, ей вполне хватало его роста и бицепсов, а от густого Мишкиного баритона она теряла сознание.

Сургутская буфетчица считает, что у Машки элементарный климакс. У нее собственный рецепт на этот счет: старая, некудышняя - надо бросать, кто же носит прохудившиеся ботинки? Мишке такой диагноз нравится, и он любит дразнить им жену. Но откуда тогда этот девчоночий смех и загадочный блеск в глазах, привезенный из Крыма?

Таня

Осетр и впрямь оказался сказочным. Сытый Шурик летал на крыльях любви, и его маленькие бесцветные глазки в сугробах щек светились гордостью: вот видите, какая у него жена, какая она заботливая, как вкусно умеет готовить! А вы, небось, уже успели подумать что-нибудь нехорошее? Девчонки, разморенные коньячком, тоже лоснились блаженством. Нигде они не чувствовали себя так уютно, как на безупречно чистенькой Танькиной кухне.

- Рассказывай, - попросила Валюша, плотно прикрыв дверь за выскочившим покурить Шуриком. - Кто украл твое сердце? Тебя ведь обворовали?

- Каламбурша! - засмеялась Танька и вдруг сделалась серьезной.

- Девки, я по-настоящему влюбилась!

- Здрасьте! - закатила глаза Валюша. - Вы с Машкой с ума спятили? Я понимаю легкий адюльтер, милый курортный роман, а вы теряете головы, как семиклассницы.

- Я, оказывается, очень сексуальная, - удивленно округлив глаза, выдохнула Танька. - Девятнадцать лет прожила с Шуриком, и не догадывалась. Считала себя рыбой с холодной кровью. Правда-правда, чего вы ржете? Я и оргазма-то по-настоящему не испытывала, а это, оказывается, счастье, запределье что-то, полет к звездам. Кстати, как я выгляжу? Мне кажется, я помолодела.

Машка пристально всмотрелась в подругу и вдохновенно соврала:

- Действительно, помолодела!

А Тина лишь покачала головой, ну не может она говорить на черное - белое! Танька похудела, стала изящней и сексапильней, этого не отнять. Но морщинок под глазами прибавилось, а возле рта легла страдальческая складочка. Ведь как бы она ни пряталась за ширму своей легкомысленности, но в душе, конечно, томится - и тем, что вовремя не приехала, и что дочку в школу не собрала.

Впрочем, Таньке двусмысленное молчание подруги по барабану, ей достаточно собственных ощущений, а она искренне верит в то, что обманула природу. И подтверждением тому - Сережкина любовь. Летом в Одессе столько юных девчонок, а он выбрал ее, и когда провожал на поезд, так трогательно и щекотно шептал на ушко:

- Птица, я тебя люблю! Ты же ко мне вернешься?

Она знала, что он не врет, что без нее ему будет плохо, как нестерпимо плохо ей без него. До чего же все-таки хрупок и ненадежен мир! Незыблемые небоскребы в Америке в два счета взорвали террористы-одиночки, и под обломками погибли сотни благополучных, уверенных в завтрашнем дне. А грязные бомжи в подворотнях уцелели и любовались на зарево пожара, внесшего разнообразие в их унылую жизнь. Вот и она, Татьяна, еще месяц назад считала себя вполне благополучной дамой с устоявшимся бытом, которая, уезжая в Одессу, больше всего боялась, что дочкины друзья побьют ее чешский хрусталь. А теперь она сама готова его побить, лишь бы сработала глупая примета - к счастью, и она опять очутилась на набережной, прижавшись к мускулистому, пахнущему морем и солнцем плечу!

- Я надеюсь, что на отношениях с Шуриком это не отразится? - подозрительно щурится Валентина и натыкается на бесстыжесть Танькиных глаз.

- Как это не отразится? - ухмыляется она. - Спать я с ним больше не могу, это однозначно. Это все равно, что после взбитых сливок есть свеклу! Ты станешь грызть свеклу, станешь? Тебя же стошнит!

- Но, послушай, не все можно измерить гастрономически, - назидательно, как большая маленькой, втолковывает Маша, - тем более человеческие взаимоотношения...! Для тебя Шурик не просто мужчина, он отец твоего ребенка...

- Чья бы мычала, - смеется Танька, и Маша прикусывает язык.

Действительно, не ей читать проповедь подруге, хотя Шурик и Миша -антиподы. Один любит, другой старается довести до инсульта, один деликатен, другой убежденный хам. Но статус у них одинаков, и опасность над обоими зависла общая - быть отвергнутыми. Поэтому Машка разливает по рюмкам вино и предлагает примиренческий тост:

- За лучшего мужчину в мире!

Маша

Вот уже четыре месяца, как она вернулась из Крыма. За окном трещит мороз, и лежит глубокий, нетипичный для Донбасса снег. Самое непостижимое, что в Крыму сейчас тоже зима, скована льдом лунная дорожка, замерли до весны уютные санаторские корпуса, задубели в кладовых пляжные лежаки. Тогда, жарким и щедрым летом, ей казалось, что море похоже на Сидорова. Оно и сейчас на него похоже - ледяное, сдержанное, загадочное. Но солнечному зайчику нежности, рожденному в Ялте, не страшны морозы, он по-прежнему скачет в ее душе.

- Я люблю тебя, Сидоров, - говорит Маша, просыпаясь, и мысленно целует его серебристые виски, решительный, мужественный подбородок. Ей хорошо от мысли, что ее мужчина сидит в ней крепко и уютно, он не только не увял со временем, но пустил надежные корни. Она спрашивает у него совета и вместе смеется, рассказывая смешные истории, а то, что он не звонит, не имеет никакого значения. Занят человек, вот и все, обременен ответственностью за человечество. Ведь пока они беспечно едят и пьют, не заботясь о собственных организмах, он решает вопрос всех вопросов - как победить старость и продлить жизнь на земле...

Иногда к ней приходят стихи, как правило, в тишине библиотеки, и Машка их мысленно кладет на ноты, чтобы при встрече (а она обязательно будет!) спеть своему любимому. И это будет главное доказательство того, что она и есть та самая женщина, что предназначена ему свыше. Потому что Сидоров, как любой по-настоящему умный мужик, не может не понимать, что в женщине главное - не красота и не секс, а душевная тонкость, глубинное внутренне зрение, которое позволяет не просто понимать людей, а глубоко чувствовать их, ощущать их радости и страдания. С такой не надо долго и мучительно разбираться на кухне, прибегать к помощи крепких слов, бояться подвоха или скандала. Достаточно намека на улыбку, быстрого взгляда, короткого междометья, чтобы быть услышанным. Машкины стихи аллегоричны, но Сидоров их прочтет, как надо. И укорит себя, что не выкроил минутку для звонка, а еще лучше - не сел в самолет, чтобы вырваться в Донецк хоть на денек.

- Что, крапаешь? - спрашивает иронично Зинаида, застукав Машку за очередным словоблудием. И та, сощурив близорукие глаза, разбирает свои каракули:

- Душевно, - одобряет Зинаида Михайловна, которую хлебом не корми, дай поговорить о любви. - Кроме последней строчки. "Шваркнул дядя на ходу" звучит, как юмор, точнее ирония.

- Это и есть ирония моей жизни, - упрямится Машка. Но, чтобы рассмешить Зинаиду, меняет:

© Марина КОРЕЦ