- Может, это и есть конец света? - спросила Ляля, - Земля - большая жаровня, а солнце-вечный огонь,
призванный сделать из нас шашлыки?
Долгожданный отпуск, выстраданный тяжким, до ломоты в спине, трудом, отпуск-награда, отпуск-отдушина,
превратился в изощренное наказание, за которое, к тому же, предстояло выкинуть все, что удалось
скопить за год. Праздник, который замышлялся сразу за родным порогом, был испорчен обильно текущим
потом, злым настроением мужа и привычной грызней близнецов, усугубленной замкнутым пространством автомобиля.
До Крыма ехали десять часов, делая остановки лишь для покупки воды. У Симферополя Григорий повеселел и
попросил у Ляли карту.
- Ну вот, через час мы будем в Мисхоре, - удовлетворенно констатировал он, проведя пальцем по
красной витой ниточке, самой короткой из обозначенных в атласе дорог. Первой неладное почувствовала Ляля.
- А ты в курсе, что мы поднимаемся в гору? - спросила она с плохо скрываемым раздражением.
- Весь Крым это горы, - снисходительно отреагировал муж.
- Но не до такой же степени! - возмутилась Ляля. - Ты посмотри, за нами ни единой машины, это
экскурсионная тропа, и ведет она в тупик.
Между тем, красотища вокруг стояла неимоверная: запах распаренной солнцем хвои и дерева напоминал
дорогую сауну, с одной стороны ощерилась дымчатая скала, с другой раскрыла объятия пропасть.
Навстречу, надрывно тарахтя, выполз трактор с телегой, груженой сеном, наверху высоченной копны
дремал босоногий мужик.
- И не боится навернуться, - удивилась Ляля.
- Привык, - усмехнулся муж.
Дорога и не думала кончаться, а лишь набирала крутизну.
Ляля глянула на часы - они ползли к небу уже сорок минут. Потом мелькнуло странное голое дерево с
миллионом грязных тряпочек на ветвях, и машина выползла на площадку, продуваемую семью ветрами.
- Шашлыки, шашлыки! - заорали черноглазые люди, кинувшись прямо к машине.
- А вы не подскажете, где мы? - спросила их Ляля.
- На Ай-Петри, дэвушка, хочешь шашлык?
- Поздравляю, - ядовито прошипела Ляля, дернув мужа за рукав, - только полный идиот едет из
Симферополя в Мисхор через самую высокую гору Крыма.
Счастливые близнецы выскочили из машины и кинулись на смотровую площадку.
Долгожданное море лежало внизу покорной серебристой лужицей.
- Все отлично, - бодро резюмировал Григорий, потягиваясь и разминая затекшую спину. - Когда бы мы
на Ай-Петри побывали?
- А если мотор заглохнет, как случилось в дороге прошлой зимой, а если откажут тормоза, а если лоб
в лоб столкнемся с другой машиной? - хотела возразить ему Ляля, но промолчала. В конце-концов, в
ненадежных руках мужа теперь лежала жизнь ее и двоих сыновей. А значит, раскачивать его хлипкое
душевное равновесие столь же опасно, что и качели с подрезанными веревками.
В Мисхор добрались только в потемках, и здесь выяснилось, что улицы Небесной не существует в природе.
- Как я записывала? - удивилась Ляля, пытаясь разглядеть в блокноте адрес, данный ей сослуживцем.
Григорий включил свет, и Ляля ахнула - вместо Мисхора там значился Кореиз. Как всегда в подобных
случаях она напустилась на мужа:
- А ты о чем думал, кретин! Не мог меня подстраховать?
- Да не волнуйтесь вы так, - рассмеялся проезжавший мимо таксист, - Кореиз выше, в горах, езжайте
по этой дороге.
Небесная и впрямь сливалась с облаками, звезды сидели на кольях забора, как глиняные горшки,
большой красноватый месяц грузно цеплялся за ветки разлапистого дерева. Они постучали в ворота, и в
кромешной тьме показалась женщина. Взяв рекомендательное письмо, она скрылась за забором и через
пару минут нарисовалась снова, уже с фонариком, и более любезная. Она провела их по темному двору
вглубь сада, щелкнула невидимым выключателем, и уютный квадратик света очертил небольшую комнатку с
четырьмя кроватями и окошком, выходящим в сторону моря.
- Как здорово! - заверещали близнецы, плюхнувшись на панцирные сетки.
Григорий спросил про душ, а Ляля про стол, где можно поужинать.
Утром выяснилось, что в машине ей надуло шею, и теперь каждый шаг отзывался невыносимой болью в
позвоночнике. Кляня все на свете, Ляля опять улеглась в постель, наказав мужу, какие надо купить
лекарства, а тот взял зонт, надувной матрас и пошел с детворой на море. Вернулись они только к
вечеру, счастливые, голодные и обгорелые, и оказалось, что Гриша забыл про лекарства, а его
страждущая супруга - про ужин. Пошпыняв друг друга колкостями, они охотно приняли подарок хозяйки -
холодный зеленый борщ, и оттаявший после ужина Гриша созрел для подвига - спуститься с горы за
лекарствами.
- В Мисхоре есть ночная аптека, - пояснила Зинаида Яковлевна. - Если хотите, я могу вас туда проводить.
Вечерний спуск показался быстрее дневного, или дело было в хозяйке, оказавшейся занимательной
собеседницей? Но судьба, как видно, вконец расшалилась, решив поиздеваться над супругами. Когда
потный и липкий, на дрожащих от усталости ногах Григорий спустился к морю, выяснилось, что аптека
на переучете и откроется лишь часа через два, в одиннадцать вечера.
- Будем ждать? - улыбнулась хозяйка, которая нисколько не запыхалась. - Тогда пошлите на пляж, там
сейчас хорошо. Как ни странно, в Мисхоре темнело быстро, должно быть, сумерки вообще его не
покидали, а только прятались в густых кронах деревьев, накрывших поселок плотным шатром. Зинаида
Яковлевна легко сбежала по ступенькам к морю, удивив Григория ровной и молодой спиной, и небрежно
скинула платье. Под бесформенной тряпкой открылось стройное тело, прикрытое целомудренным купальником.
Только сейчас Григорий рассмотрел хозяйку по-настоящему. У нее были светлые вьющиеся волосы,
затянутые в узел, милое кошачье лицо и совершенно неопределенный возраст. В платье - лет шестьдесят,
в купальнике не больше сорока. По крайней мере, его крупногабаритная истеричная женушка, которой
еще не стукнул сороковник, смотрелась по всем статьям гораздо внушительней.
- Я всю жизнь проработала маркшейдером, - усмехнулась хозяйка, словно проникнув в мысли Григория.
- Знаете, что это за работа? Глаза подводить не надо, угольная пыль въедается под ресницы намертво.
Шейпинг тоже ни к чему. А дочка живет в Москве, работает моделью. Поехала к ней на именины, а меня
девочки окружили - ой, Зинаида Яковлевна, как на вас Янка похожа, вы не артистка случайно! Артистка!
Я жизнь прожила и понятия не имела, что ногами и задницей можно деньги зарабатывать. Они искупнулись,
разрезав горячими телами тугую прохладу воды. А когда вышли на берег, вспыхнули фонарики прибрежных
кафе, заиграла музыка, и луч невидимого прожектора выхватил в плещущей черноте моря фигурку женщины с ребенком.
- Что это? - вздрогнул Григорий.
- Как что? - удивилась Зинаида. - Знаменитая скульптура русалочки, достопримечательность Мисхора.
Ах, вы же не здесь купались, а на пляже ВТО! Ну что, видели знаменитых артистов?
- Видели, - кивнул Григорий, - только не вспомнили их фамилий.
Он не мог оторвать глаз от русалочки, которая, казалось, шевелилась в лучах, стряхивая с тела
соленые капли.
- Поплыли к ней? - озорно спросила хозяйка. Глаза ее блеснули лукаво и зазывно. И Гриша, сто лет
не чувствовавший себя мужчиной, заезженный женой и работой, с удивлением обнаружил, что в душе его
что-то шевельнулось, а кровь побежала быстрее.
- Наперегонки? - спросил он в тон Зинаиде - И неожиданно для себя добавил: - Тот, кто придет вторым,
назад поплывет голяком, идет?
Он хотел ее смутить, но она не смутилась. А только хихикнула и по-девчоночьи легко побежала в воду,
смешно подпрыгивая на острых колючих камешках. Обреченная на поражение и вдвойне милая своей наивной
самоуверенностью. Уже сидя на колене русалочки, оказавшейся вблизи неожиданно огромной, Григорий
подал Зинаиде руку. Она вспорхнула легко и молодо, как делала все в этот странный вечер.
- Пощады не будет? - спросила коротко и, увидев, как он напряженно мотнул головой, небрежным движением
факира стянула лифчик.
Григорий и сам не мог разобраться, каким чарам он вдруг поддался. Почему явление женской груди,
давно переставшее быть загадкой, пронзило его электрическим током, захлестнуло нежностью и
преданной благодарностью, родив забытое с юности желание - служить женщине с рыцарской безграничностью.
А ведь он в свои 45 видел разные формы: жадные и порочные, невинно-бесстыдные, профессионально безупречные,
вульгарно самоуверенные. Целоваться на русалке в лучах прожектора было сладко, но неудобно, и они
соскользнули в море. И здесь мужчина убедился, что молодость женского тела - отнюдь не игра
светотени. Вода была по-прежнему теплой, но уже успела насытиться ночной свежестью. Черные волны в
блестках звезд и прибрежных фонариков, обнимали их с шелковой нежностью, что-то страстно и
торопливо нашептывая.
- Кто ты такая? Расскажи о себе, - попросил Григорий.
- Ничего интересного, - фыркнула она невесело, - муж всю жизнь пил-гулял, мы разошлись, я сама растила детей.
Сватался директор шахты, капитан корабля, но я была однолюбкой и чужие семьи ценила. Ушла на пенсию
рано, по шахтерскому стажу, муж написал из Крыма, что затеял здесь строить дом, просил помириться.
Я приехала, впряглась на всю катушку. А за день до новоселья он умер - износился сердцем.
Теперь они лежали на гальке, над головой мерцали звезды, а на набережной гудела ночная жизнь
курортного города.
- Вся жизнь уместилась в три строчки, - грустно прокомментировал Гриша. И поспешно добавил, - моя
не исключение.
- Ты подкаблучник, - поставила Зина диагноз и, шумно вздохнув, добавила - я это сразу заметила.
Очарование вечера лопнуло с треском, как переполненный воздухом шарик. Григорий взглянул на часы
и ужаснулся - полночь! Он опять забыл про аптеку.
- К дому подъехали на такси. Он выскочил первый, забыв подать руку хозяйке, и поскакал вглубь двора,
где уже не светились окна времянки. Ляля не спала, дыша раскаленно и зло.
- Явился? - язвительно прошипела она. - Ты что, и в аптеку через Ай-Петри ходил?
Григорий смолчал, вложив всю силу раздражения в ладони, растирающие Зине шею. Жена захрюкала и
застонала. У стены сопели в унисон близнецы. Пахло распаренными телами и ядовитым кремом от морщин,
с помощью которого Ляля сражалась с возрастом. Григорию нестерпимо захотелось выйти во двор. Он
болезненно затосковал по нежным и прохладным губам Зинаиды, по ее волосам, еще влажным и пахнущим морем.
Закончив массаж, он буркнул - пойду покурю - и выскользнул из душной конуры. Справа, у инжира,
вздрогнула чья-то тень, или ему показалось?
Не утомляясь сомнениями, Гриша шагнул в ту сторону, и губы столкнулись с губами, а руки коснулись
рук. Сердце сладко заныло в предчувствии счастья.
- Ну что, твой придурок отрубился? - услышал он жаркий шепот. Голос был грубым и незнакомым, и
Григорий в ужасе отшатнулся. Слабый огонек зажигалки вырвал из тьмы мужское лицо, всклокоченные
черные волосы.
- Е-мое! - испуганно заорал незнакомец. - Ты кто? Муж Валентины, что ли?
- Какой еще Валентины? - проблеял Гриша. И вдруг до него дошло: это ж имя его жены. Он сам когда-то
переименовал свою Валю в Лялю.
- Нет, - отрекся он горячо и поспешно, - я любовник хозяйки, а ты кто такой?
- А я сослуживец!
Подтолкнув незнакомца к времянке, Григорий на цыпочках потрусил к хозяйскому дому. Чтоб снова
коснуться русалки, годились любые средства.
