- А почему нет горячей любви, нет теплого лета, нет пожара в крови, нет света в душе?
Утро было серым, ветреным и бесперспективным. Середина осени, пора умирания. Таня постояла у окна,
стараясь задавить, прижечь иронией беспричинно закипающие слезы, и дала себе установку - надо
тщательно выдраить квартиру. Наведет уют дома, и полегчает, ведь бытие определяет сознание.
Она поправила подушку, разгладила простыню, встряхнула одеяло, и над головой хрустально отозвался
колокольчик. Вот она певчая птичка ее души, живое зернышко хмельного лета, тонкая иголочка (на
кончике - жизнь и смерть, как у кащея бессмертного), которой она так филигранно вышила свой
последний, закатный, сладкий-пресладкий заключительный грех. Неужели это было, было - кирпичного
цвета песчаные дорожки, клумбы анютиных глазок и флокс, умытые дождем скамеечки под изысканными
зонтиками пальм и все это подсвечено теплым, карим, ласковым взглядом? Нет, Антон не стал ведущей
скрипкой в пронзительной симфонии лета, тогда все ее мысли и радости крутились вокруг Анюты, ведь
даже природа подражала ее красоте! Клумбы смотрели в небо Анютиными глазками, птицы пели ее
голоском, травы шелковились ее волосами, и даже румянец диковинной магнолии не отличался
эксклюзивом, а в точности копировал безупречную свежесть дочери.
Как много теряют матери, которым Бог послал только сына и не дал утонченного счастья повториться в
дочери, узнать свое отражение в бурно бегущей молодой реке! Счастья впустить в себя отголоски
безвозвратно ушедшей юности, которую по типу бабьего лета мать переживает тайно и остро - глазами,
ушами и сердцем. Ведь эта вторичная, опосредованная юность, по сути, ее суррогат, еще блаженней
настоящей, так как наполнена знанием быстротечности времени и циничным опытом зрелости. Весь
пансионат, сплетенный из тонких, тенистых тропок, весь пляж, лениво жарящийся на солнце, вся
мужская публика дискотеки искали в то последнее совместное лето симпатий ее Анюты. И только один,
Антон, залюбовавшись бутоном, сумел оценить ромашку, давшую жизнь этой розочке...
За неделю дел накопилось невпроворот, и монотонность домашней работы на время ослабила удавку
тоски. Закончив уборку, Таня заварила фруктовый чай и открыла книгу. Чужие страсти на бумаге и
фруктовая смесь в стакане колобродили с похожей активностью - в романе хорошие люди стремительно
шли ко дну, мерзавцы всплывали и преуспевали, в стакане всплывали травинки и шелуха, а фрукты
падали на дно. Зазвонил телефон, и Таня кинулась к трубке с таким нетерпением, что перевернула
стакан. Но в ухе зазвучал не долгожданный дочкин голосок, а скрипучий фальцет соседа - "Вы не
знаете, почему нет горячей воды?" "А почему нет горячей любви, нет теплого лета, нет пожара в
крови, нет света в душе?" - выпалила Таня и расплакалась от сознания глубины своего одиночества.
- Наверное, я ненормальная мать, - сказала она себе строго, пытаясь таким образом отрезвить
забубенную головушку. - Любимая дочь вышла замуж, уехала в путешествие, у нее медовый месяц. Надо
радоваться, летать на крыльях, заниматься собой, а я ползу, как дождевой червяк, перееханный машиной.
Но самокритика не ослабила боль. За окном густел последний вечер лета, завтра уже октябрь, и
впереди - холодное одиночество в ожидании нового пробуждения природы. Вот почему так коротка жизнь
человека - ее надо делить на четыре, ведь только летом ты дышишь полной грудью и чувствуешь всеми
органами чувств. Танино лето - Анюта, и теперь его беспардонно украли. Чувствуя, что слезы
оформились и колючим комом поднялись к горлу, готовясь разразиться полновесным рыданием, она
судорожно набрала номер подруги. Наталья отозвалась деловито сосредоточенно, что-то пожевывая и прихлебывая.
- Что делаешь? - спросила Таня как можно веселей.
- Ем пирожки и учу с Аленкой правила.
Как хорошо иметь позднего ребенка! Подругино одиночество - дальняя перспектива, отложенная лет на
десять, а там не дадут заскучать болезни и необходимость интенсивного ухода за собой.
- Ты с ума сошла? - возмутилась Наталья. - Нам еще стенгазету рисовать и учить английский! Это вы
сударыня - девушка свободная!
Интересно, а что делают другие женщины в ее положении? Нестарые мамы самостоятельных дочерей,
выпорхнувших из родного гнезда, как сохраняют они в остывающей душе тепло, чем заполняют пустоту?
Где черпают маленькие радости, без которых жизнь лишается смысла? Хорошо, если рядом - любимый муж,
а если постылый или совсем отсутствует? Может, они ходят в кафе? Общаются с подругами? Знакомятся с
такими же одинокими мужчинами и щедро делятся душевным богатством, обогащая друг друга жизненным
опытом? Вот сейчас она накрасит ресницы, наденет джинсы и модную курточку и отправится в центр,
навстречу свежему ветру и неожиданностям. Но вот ведь какое паскудство - мир остается прежним,
многоцветным и многогранным, зато меняемся мы. И старыми изученными тропками приходится идти в
незнакомой прежде ипостаси, удивляясь, почему запах этих трав стал вызывать аллергию, привычная
галька под ногами внезапно колоть ступни, а ветер сушить лицо?
То, что город принадлежит молодым, Таня заметила еще при Анюте. Особенно праздничный и вечерний. А
сейчас это особенно бросалось в глаза. Куда же оседает зрелая публика в то время, как молодая
слушает концерты на площади, пьет пиво на лавочах, веселится на дискотеках и отдыхает в кафе?
Неужели забивается в щели домов, довольствуясь телевизором и теплым пледом? Лет семь назад, когда
Анютка была только дочерью, а не подругой, расстановка сил в этом мире наблюдалась иная. И день был
спрессованней, насыщенней, и круг интересов многоплановей, и эмоции ярче. Тогда она делала карьеру,
участвовала в убойной межклановой войне коллектива, флиртовала с коллегами и... в свободное от этих
важных занятий время рисовала с Анюткой стенгазету. Для кого же она тогда наряжалась, кому поверяла
сердечные тайны? В мозгу слабой тенью проплыли мужские мутные тени, имен которых не вспомнить. Зато
всплыла сияющая мордаха тогдашней служебной подруги - Ируси - оптимистки, хохотушки и авантюристки.
Где она, что с ней, и как так могло случиться, что, поменяв работу, Таня о ней забыла? Она еще раз
пощелкала продавленными, заедающими клавишами памяти и перед глазами выстрелил Ирусин телефон -
цифровое выражение ее натуры - три жизнерадостных "пятерки" и авантюрное "тринадцать". Не долго
думая, она нащупала в кармане чип-карточку и подошла к автомату.
- Танюшка! Какими судьбами! - воскрес из небытия и рассыпался по барабанным перепонкам упругий
Ирусин голос. Поверишь, я тоже про тебя вспоминала! Сижу вот сейчас в одиночестве...
Они встретились через пять минут и, весело ощупав друг друга глазами, зашли в ближайшее кафе.
Внешне Ируся почти не изменилась - такая же хрупкая, все так же улыбчива. Зато в ее жизни, как
выяснилось, произошла настоящая революция - развод, женитьба сына, новая работа. О последней она
сказала так: "я помогаю женщинам умирать". И, увидев ужас в глазах Татьяны, поправилась - "точнее,
доживать веселее". Речь, как выяснилось, шла о психологической помощи онкобольным.
- Тогда помоги и мне, - почти взмолилась Татьяна. - От меня ушла дочь, оперилась и вылетела из
гнезда. Мне безумно одиноко. Ты не знаешь, что делают люди нашего возраста, когда остаются одни?
- Знаю, - улыбнулась Ируся. - Совсем не то, что ты думаешь. Они или отдыхают дома после напряженной
недели, или помогают близким - нянчат маленьких внуков, ухаживают за стариками, или добирают то,
что не успели в юности - занимаются спортом, живописью, посещают концерты. Непутевые пьют, но это
не интересно.
- А что делать мне, если внуков нет, а старики еще крепкие?
- Помогать чужим старикам и детям, - глазом не сморгнула Ируся. - Знаешь, в моей группе одни
амазонки. Они подавлены, замучены страхом и облучением. Но им очень хочется жить, к тому же у них
обязательства - то маленький сын, то больная мать, то любимый, но беспомощный муж. Я их соломинка,
энергетический донор, подруга и верная помощница, которая и в аптеку сгоняет, и укол сделает, и
массажем не побрезгует. За эти услуги мне не платят, но я получаю колоссальное моральное
удовлетворение.
За годы нового мира, построенного на обломах союза, Татьяна видела много "поехавших". Старых баб с
перетянутой кожей и восстановленной девственностью, пожилых импотентов, растлевающих школьниц,
бравирующих гомиков, воинствующих свингеров, юных циников и быдло в цепях, прущее на красный свет.
Видела зефирных мормонов и глянцевых, будто вырезанных из американских журналов, миротворцев, новое
поколение партийных конъюнктурщиков и откровенных задолизов. А вот такой искренности и доброты,
какими лучились глаза Ируси, такого ласкового сострадания, родниковой, душевной жертвенности практически
не встречала. Не для этого ли судьба подкинула эту встречу, а жизнь высвободила время и силы?
После знобкого ветра и бокала вина, после пролитого в душу бальзама Ирусиного созидательного
оптимизма дом показался Тане уютной шхуной, брошенной у скалистого берега. Она переоделась в
байковый халат, включила Вивальди, последний раз которого слушала, когда носила Анюту под сердцем,
заварила кофе (эх, бессонница так бессонница) и стала думать, кого бы облагодетельствовать. Надо бы
почистить маме ковер и сводить ее в театр, она так давно об этом мечтает. Надо пересмотреть
гардероб и отдать свитера и кофты старушке с первого этажа, она вечно кутается в какие-то тряпки.
Можно сходить в интернат на соседней улице и взять шефство над каким-нибудь ребенком (пробегая мимо,
она видела мельком картофельную бледность сирот, ловила ноздрями тошнотворный запах казенной
кухни). Сейчас, говорят, такое приветствуется, и детей отдают на выходные. А еще можно подыскать
дополнительную работу и откладывать деньги на отпуск. Вдруг Антон опять приедет в их пансионат, и
они заново окунутся в радость полного совпадения?
Ложась спать, Таня бережно сняла с гвоздика запылившийся кораблик-колокольчик и сразу вспомнила
балкон, на котором они целовались, и торжественный спектакль заката солнца, и синий дирижабль,
бесшумной фантасмагорией проплывший мимо, и тихие слова Антона, сладким семенем кольнувшие душу:
- Нам надо срочно подумать о себе. Наши дочери скоро вырастут, выйдут замуж, а мы останемся на
обочине жизни. Нужна идея, новый смысл, какая-то новая радость...
Она вдруг четко увидела, что идет из здания в здание по короткому стеклянному коридору. Что было в
прошлом, уже не повторится, что ждет ее в будущем, неизвестно. Судьба щедро дала ей передышку,
устроила перемену в череде уроков и экзаменов, решила побаловать на пятачке безвременья - между
суетной молодостью и унылой старостью, когда некоторые радости первой еще доступны, а тяготы
последней спрятаны на полочках еще прочного, но запрограммированного на разрушение шкафа. И,
засыпая, Таня повторила, как заклинание, как код, которым откроет свой завтрашний день, слова
Антона: "Идея, смысл, новая радость".
