Иногда она ее ненавидит, как случается, ненавидишь саму
себя. Сквозь любовь, сквозь слезы и боль.
И тогда хочется застонать от несбыточного желания прильнуть к ней всем
телом и сладостно замереть, чувствуя, как горечь и обида
уходят электричеством в землю. Как оживает и расцветает
душа, отторгая колючую стружку заноз под живительным,
долгожданным маминым теплом. Но как преодолеть холод глаз
и насмешку губ, надменную враждебность подбородка и
колючесть бровей? Как рискнуть сорваться с откоса в морскую
пучину, зная, что там, под лазурью блаженной прохлады,
колючий остов затонувшего сто лет назад корабля?
Их отношения - это драма двух одиноких душ, не родившегося
зародыша любви, зарытого в землю, наказание без
преступления. Это мучительный, не знающий передышки,
невидимый миру стон - за что?
В детстве Аня мечтательно рисовала картины - возвращается
мама с работы, а на нее нападает бандит. Мама плачет,
кричит, но на безлюдной улице ни души. И тут вылетает она.
Раз-два, и здоровый дядька повержен, руки скручены сзади
узлом, он рыдает и просит прощения. А мама с удивлением
смотрит на Аню и внезапно прозревает:
- Какая ж ты умница, доченька!
Она так страстно мечтала понравиться маме, заслужить ее
любовь и внимание, что пошла заниматься дзю-до, и даже
получила первый разряд. Но та, ради которой совершались
маленькие подвиги на борцовском ковре, оставалась
равнодушно-рассеянной, а спасительный бандит, который мог
сыграть роль лакмусовой бумажки, все не попадался.
Аня росла, и вопрос "почему мама меня не любит" постепенно
трансформировался в другой - что случилось в жизни этого
бесконечно дорогого ей существа, лишив главного и
непобедимого для женщины инстинкта - материнского? А мать
жила рядом, как дерево, бесстрастно дающее тень и плоды -
просыпалась, шла на работу, возвращалась, готовила ужин,
смотрела телевизор и тихо угасала на ночь. Ее не
волновали Анина учеба и здоровье, не трогали дни рождения,
не интересовал досуг. Свои материнские обязанности она
экономно свела до минимума - кормила, покупала что-то из
вещей, давала задания по хозяйству и, проверяя результат,
всегда отчитывала. Измученная безответной любовью, Аня,
случалось, изменяла маме - принимала тайком сдержанные знаки
отцовской привязанности или навещала бабушку, вечно
пребывающую в обиде на свою грубоватую дочь. Но эти жалкие,
однодневные коалиции нисколько не трогали маму, и она для
всех оставалась недосягаемой.
Напрягая недетским усилием свой слабый подростковый лобик,
Аня пыталась анализировать - почему та, что ее родила,
относится к ней враждебней, чем мамы ее подружек. На ум
приходило лишь два объяснения: или мама вообще не способна
чувствовать, или она, Аня, действительно так плоха, что не
достойна любви. Но элементарная логика опровергала и то, и
другое - мама достаточно быстро выходила из себя и легко
давала затрещины, значит, эмоции ей не были чужды, а ее,
Аню, будь она такой уж плохой, не любили бы ни учителя, ни
тренер, ни подружки. Оставался третий, последний вариант -
мама ей не родная, она не рожала ее, а из жалости подобрала
на помойке. Но выяснить, так ли это на самом деле, она
решилась только в десятом классе.
Все началось с ее первой любви, такой хрупкой, зыбкой и
обморочно сладкой, такой головокружительно дурманящей. Весь
прежний мир с его тревогами и заботами, с незатейливыми
радостями не избалованной девочки был в мгновение скомкан
и с наслаждением брошен к ногам мальчика из параллельного
класса. Аня бродила по дому сомнамбулой и с жадностью
дистрофика глядела на телефон, который то трезвонил без
передышки и раскалялся от жарких, чувственных слов, то
издевательски подло молчал, ввергая в отчаянья. Ее так
лихорадило этим глупым, неумелым и сумасшедшим чувством,
что не заметить в ней перемен было просто невозможно. Но
мама ничего не заметила, а может, не захотела замечать. Ни
ее бессонных ночей, ни наивных стихов, ни румянца на щеках,
ни слез в глазах.
- Ты влюбилась? - спросил однажды отец, ласково заглянув в глаза.
- Да, - смущенно кивнула она.
- Ну присядь на минутку, - потянул он ее за руку. - Парень-то хоть хороший?
- Не знаю, - честно ответила Аня.
- Молодец, - одобрил отец, - мудро рассуждаешь. Человек - это айсберг, разве его поймешь.
И тогда она решилась спросить:
- Папа, ты любишь маму?
Отец помрачнел, насупился и ничего не ответил. Аня поняла, почему - она задела больное.
Вскоре слабый свет над родительской тайной пролила бабушка.
- Да родная ты им, родная, - успокоила она внучку, - только
не сильно желанная. Мать твоя на третьем месяце
беременности была, а отец ни мычал, ни телился. Пришлось
мне идти к его матери и ставить вопрос ребром: или пусть
женится, или я устрою им крупные неприятности. Он в то
время на шахте работал, бригадиром комсомольско-молодежной
бригады, в партию вступать готовился. Видать угроза
подействовала, они все взвесили и сделали правильный вывод.
Так что ты родилась законной, при матери и отце.
Ночью Аня глаз не могла сомкнуть - так вот что стоит за
излюбленным маминым упреком, который она кидает порой
отцу - "Ты мне всю жизнь сломал, я в институт из-за тебя не
поступила!" Она, Аня, нарушила мамины планы, навязавшись на
шею, заставила ее плакать и страдать, стыдиться той новой
жизни, что зародилась в животе против воли, и ненавидеть
ее, маленькую, но наглую, явившуюся без разрешения. Да и
бабушка, должно быть, внесла свою горькую лепту в тот ужас
непоправимого греха и одиночества, и упреками, и крепким
словцом, а может и рукоприкладством, на которое так
мстительно скора теперь ее собственная неприступная
мамочка.
Первая любовь облетела так же стремительно, как и
зародилась, и осталось ощущение слабости и головокружения,
как после кори или ветрянки. В суете и зубрежке промчался
одиннадцатый класс, и Аня уехала в Донецк, поступать в
институт, которым когда-то грезила мама. В этом был свой
тонкий расчет - произвести на нее впечатление, порадовать,
потешить амбиции, заставить себя уважать. Но он, как
всегда, не оправдался, мама осталась безучастной и к ее
блестящему поступлению.
Самостоятельная жизнь вдали от дома отрезвила и закалила
Аню. Как гадкую лягушачью шкурку она сбросила с себя
мучительно-вязкое чувство вины и собственной
неполноценности. В казенное институтское зеркало она
увидела красивую девочку, с грустными карими глазами,
добрым пухлым ртом, умным чистым лбом и тяжелыми волосами.
Девочку, которой можно гордиться и которую нельзя не
любить. Она легко подружилась с однокурсницами и быстро
привыкла к заинтересованным взглядам парней. Вот только
встречаться ни с кем не хотела, внутренне сторонясь
легкомысленных отношений и понимая, какая редкость .
глубокие сильные чувства. А еще, веселясь с подружками на
дискотеке, бывало, немела от неожиданного приступа
непонятной тоски и тогда срывалась назад в общежитие, чтоб
полежать в тишине и одиночестве.
Так случилось и в тот поздний, коварно ветреный вечер,
когда с соседкой по комнате они отправились на День
факультета. Настроение было безоблачным, впереди маячили
два выходных, и девчонки договорились веселиться до
упада. Часов до одиннадцати вечера все шло по плану: Аня
танцевала, принимала участие в конкурсах, вместе со всеми
пела под гитару шуточный гимн факультета. Тоска подступила
внезапно и оглушительно, будто кто-то невидимый и коварный
набросил удавку на сердце. И сразу погасли краски,
заглохли звуки, осыпались дешевой мишурой незатейливые
утренние желания - выглядеть, нравиться, флиртовать. Зачем
тратить время и силы на всю эту глупость и чуху?
- Ты куда?- изумилась подружка, увидев, как Аня, накинув курточку, заторопилась к выходу.
Холодный весенний ветер гнал по мостовой грязные полиэтиленовые пакеты.
- Все везде одинаково, - подумалось вдруг. - И здесь, в
областном центре, где она так мечтала учиться, и в
маленьком родном городке. И жизнь бессмысленна и скучна.
Зачем учиться, если все равно всего не запомнишь, ничего не
изобретешь, не сделаешь ценного открытия, не продвинешь
науку, не продлишь человечеству жизнь? Чтобы занять место
какого-нибудь скромного винтика и функционировать, пока не
состаришься? А в промежутках между работой рожать, бегать
по магазинам, стирать и кормить семью, раздавая
подзатыльники детям и покрикивая на мужа?
Только не это, содрогнулась Аня. Что-что, а своих детей она
и пальцем не тронет. Любить, любить сильно, нежно и
безраздельно, вот чего жаждет ее душа, стать детям самым
большим, самым преданным другом, уметь понимать с
полуслова, поддерживать и прощать.
Удар по спине был так силен и неожидан, что Аня едва
удержалась на ногах. Она хотела отскочить в сторону,
оглянуться, но удары посыпались один за другим . по голове,
пояснице, по икрам. И падая, Аня почувствовала, как ее
подхватили жесткие мужские руки, а в ухо кто-то жарко
прошептал:
- Будешь покорной, не убью, пошли со мной.
Нет, не зря она мечтала в детстве о бандите, от которого
спасет свою мать. Тренированное тело само подсказало
реакцию, к тому же нападавший не ожидал такого натиска от
захваченной врасплох, избитой, а значит, уже сломленной
хрупкой девушки. Заломив негодяю руки надежным болевым
приемом, Аня жалела только об одном, что не носит с собою
наручников, в крайнем случае, какой-нибудь веревки. А то
отвести маньяка в милицию не составляло бы никакой
проблемы. Пока она размышляла, что делать со скрюченным
телом, рядом тормознула иномарка.
- Да вот маньяка поймала, - отозвалась Аня, - поможете в отделение доставить?
- А ты молодец, девчонка, - восхитился новый украинец,
захлопнув крышку багажника над притихшим от боли и страха
преступником. - Не хочешь ко мне телохранителем?
- Не хочу, - ответила Аня.
- А замуж за меня пошла бы? - не успокаивался ночной гуляка.
- И замуж бы не пошла, - грубо ответила девушка. - Вы от жены гуляете.
- Глянь, какая сообразительная, - захохотал мужчина. - Но
жена не стена, слышала поговорку? Тем более, я на ней не по
любви женился, а как благородный человек.
- Забеременела что ли? - встрепенулась Аня.
- Ага, залетела, - ухмыльнулся мужчина. - Думал, оформлю
брак, потом разведусь, но так прикипел к сынишке!
- А жена ваша сына любит? - задохнувшись от волнения, спросила Аня.
- Не то слово, - горделиво откликнулся попутчик. - Обожает
просто. Да по-другому и не бывает, если мать, конечно, не конченная.
Аня вздрогнула, как от удара плетью и, побледнев, потребовала:
- Остановите машину!
- Что случилось? Тебе плохо? - заволновался водитель,
тормозя. Но Аня, не ответив, выскочила и помчалась на
другую сторону дороги.
- Ты куда? - орал ей вслед незнакомец, - а с маньяком что
делать?
- Везите в милицию, - бросила Аня и на всякий случай
добавила, - если не хотите, чтоб он завтра на вашу жену
напал.
- Гад, - ругалась она мысленно. - Сам, значит, таскаешься,
как кобель, но считаешь себя благородным.
Ей было обидно и больно за маму, которая ее никогда не
любила, а значит, по мнению этого сытого живчика,
относилась к конченным.
- Бедная, милая мамочка, - шептала Аня, не замечая слез,
текущих по щекам. - Ты самая-самая лучшая, у тебя русалочьи
глаза, и пухлый ротик, созданный для поцелуя, у тебя такая
нежная кожа, которая светится на солнце. Когда ты станешь
старенькой и немощной, я буду любить тебя, как ребенка, и
сажать на колени, и целовать, и баловать чем-нибудь
вкусненьким. И когда-нибудь ты оттаешь и откроешь мне эту
тайну - что мешало тебе меня полюбить, меня, твою плоть и
кровиночку, твой зеленый побег. Потому, что однажды все же
поймешь, какие бы обстоятельства не сопутствовали моему
зачатию, я все равно твой подарок, посланный Богом, твое
продолжение, твоя молодость. Твоя единственная дочка -
почка, носящая в себе счастливую способность родить
человечка, который полюбит тебя всем своим сердечком,
маленьким, горячим и преданным.
