Мара хмурила белесые брови, кусала пухлые губы и обижалась до слез: если уж она
считает недостатком ее достоинства, то что говорить о прочих! Спустя много лет и потеряв Танюшку из
виду, она часто вспоминает ее советы и каждый раз удивляется - почему та знала, а она, Мара, нет?
Почему понятия "самодостаточность" и "чувство собственного достоинства" открылись ей лишь под
занавес, а в маленькой, ладной Танюшке жили еще в восемнадцать лет? Мара помнит то надсадное,
звенящее чувство внутренней неприкаянности, сосущую тоску пустого кувшина, преследовавшие ее в
ранней молодости. Немой этот зов, готовность приютить и утешить не оставались без отклика, и в
уютных гротах ее безразмерной души кантовались, как на вокзале, то щуплый отец-одиночка, то
горбатенький странник - старичок, то бывший зэк в завязке, то целая многодетная семья, сбежавшая от
мужа-алкоголика.
- На что ты тратишь эмоции и время? - удивлялась Танюшка, - У тебя не душа, а
проходной двор! Там ведь могут и натоптать, и наплевать!" Но только теперь, отметив сороковник, Мара
сумела признать: да, натоптано и наплевано, да, проходной двор, подворотня, авгиева конюшня. Если в
сумерках, между днем и ночью, аккуратно выскользнуть из собственной жизни и, взобравшись на холмик,
окинуть прошлое придирчивым взглядом, то увидишь не широкие просторы из чистых рек, цветочных лугов и
плодородных полей, а небольшую болотистую местность, где желательно прыгать по кочкам, чтоб не
булькнуть в знобкую трясину - юдоль мрака, боли и удушья. Там, в дьявольском, губительном вареве -
рахитичные скелетики самоотверженных Мариных дружб и болезненных влюбленностей, уродливые зародыши
ее творческих надежд и гражданских амбиций - все то, что казалось главным, и на что она не жалела
здоровья. А кочки - дети, дом, муж от сохи, добродушные деревенские родственники... Все то, чему
внимание уделялось второпях и с чувством вины, что воспринималось как банальность, как дань грубой природе.
Уступать и потакать, брать кусочек похуже - грустная участь Мары, ее добровольный
выбор в союзе с ближними. Отчего ж так горько и пусто в душе, когда вместо поездки к морю, она
отправляется в горы, чтоб не обидеть свою молодую, страдающую переизбытком энергии подругу? Почему не
хочется жить, когда, не упрекнув, не уколов даже взглядом, она впускает мужа домой после длительного
кобелиного загула? И наворачиваются слезы бессилия, когда приятельница - коллега, уезжая с мужем в
круиз, приводит к ней пожить свирепого бульдога, уже дважды кусавшего Мару?
В счастливом сытом замужестве нежится подруга Света, не дававшая покоя ночами,
рыдая в трубку и ожидая совета. В краю бесконечного лета среди пальм, лиан и магнолий пьет сок манго
страдающий Виталик, любовник-вампир, прошедший танком по Мариной жизни... Блистает в столице другая
подруга, чью личную жизнь и карьеру Мара строила по кирпичику, вытягивая каждый из собственной
крепости. А сколько случайных, эпизодических личностей бесцеремонно промаршировало через душу, сметая
все на пути, сплевывая под ноги и норовя урвать то, что плохо лежит - Марины связи, ее поддержку и
вполне конкретное, материально оформленное сочувствие! Люда, изгнанная мужем из дома и живущая у Мары,
пока та вела с негодяем душеспасительные беседы... Надя, проштрафившаяся на работе и, порыдав у Мары
на груди, ожидающая, пока та подыщет ей другую, причем не хуже, а лучше. Тамара, влезшая в душу ужом
и умалившая поменяться квартирами, потому что ее ребенок - астматик задыхается в пятиэтажке, а в
новенькой девятиэтажке меньше пыли и больше воздуха...
- Откажись, скажи "нет и все!", - учит ее сочувствующая двоюродная сестра и тут же
тащит с собой на концерт Киркорова, которого Мара терпеть не может. Но сестре одиноко и унизительно
идти туда одной, а с любимым она поссорилась, и Мара вытаскивает заветную заначку в сто гривен,
которую копила на новую блузку. И сидит, умирая от скуки, в переполненном зале, и пьет в буфете
шампанское, потому что сестра его любит, ("Ну, за то, чтоб ты не была тюхой-матюхой!"), и садится в
неудобную маршрутку потому, что она удобна сестре.
В суете, в угаре чужих страстей, в обморочной усталости посторонних для семьи
хлопот у Мары выросли дети - автономные, не нуждающиеся в ее поддержке и опеке. Поговорить бы с ними
по душам, узнать, что за девочка приходит к сыну домой, и откуда у дочки новые сапоги, но когда, если
мать убегает утром, а возвращается к двенадцати ночи? И в выходные нет передышки - то кто-то рыдает в
трубку, то ломится в двери чуть свет, то надо, страхуя коллегу, сделать за нее отчет. Явь обрушивается
на голову, как с крыши кирпич.
- Что-то ты растолстела, - дружески шлепает Мара дочь по животику и натыкается на ее затравленный взгляд.
- Осторожней, внука прибьешь! - выкрикивает сын с дивана. Это не шутка, а грубая
реальность - ребенку пятнадцать недель, жених, испугавшись, залег на дно, с абортом опоздали, да и
дочь категорически против, она боится бесплодия и надеется, что отцовские чувства в конце концов
победят эгоизм.
- Ты его знаешь? - заламывает Мара руки, глядя с надеждой на сына. - Умоляю тебя, достань из-под
земли мерзавца, поговори с ним!
- Да чего ты так убиваешься, - ухмыляется сын. - Достану, поговорю, дел-то!
- Дочь пропала, но сын хороший, - думает Мара с облегчением, поспешно намечая план
предстоящих действий. Жениться не обязательно, но отцовство надо признать, ребенок не ответчик за
глупость родителей. Уже на работе приходит новая мысль - надо действовать не постепенно, а стрелять
из всех видов оружия. Сын должен узнать его адрес, и она сходит к его родителям. Не в силах терпеть
до вечера, Мара звонит в деканат института, просит вызвать сына с лекции. И, оглушенная, застывает с
открытым ртом: "Такой здесь больше не учится, отчислен в прошлом семестре".
Где она, мудрая Танюшка, учившая жить для себя? Понимающая, что дружба - штучный
продукт, а не конвейер милосердия, бокал дорогого коктейля, а не бездонный колодец (хочешь пей,
хочешь плюй, хочешь, смывай грехи). Ранняя беременность, сложные роды, долгий путь примирения с
зятем вырвали Мару из привычного круга, повернули ее энергию в семейное русло. А когда, очнувшись,
она встряхнулась и обратила свой взгляд к подругам, оказалось, никто без нее не умер, не пропал и
даже не заскучал. Сбившись в новые кучки, одни про Мару забыли, другие посмеивались за спиной,
наслышанные про ее проблемы, а третьи откровенно запрезирали - да ведь она же сама неудачница, а
неудачливость - как чума, болезнь заразная!
Ощущение внутренней заполненности пришло само собой, без всяких волевых усилий,
просто однажды Мара проснулась и поняла, что никого не хочет видеть. Как хорошо, как просторно стало
без посторонних! Зыбкие тропки от кочки к кочке затвердели, поросли шелковистой травой. А то, что
слева и справа, Мара теперь и знать не хочет. Ее не жалит чужая неблагодарность, имена когда-то
любимых подруг вспоминаются без горечи. А в чистой горнице души играет любимая музыка. Нет, она
по-прежнему участлива к людям, но на амбразуру уже не бросается, и "нет" говорить научилась. Из-за
чего растеряла многих подруг, потрясенно обнаруживших, что Мара не такая уж хорошая и добрая.
А некоторых обрела заново, потому, что на шахматной доске Мариной жизни фигуры встали по-новому,
пешки отправились на корм противнику, чтобы уберечь ферзя с королем.
