Ох уж эта способность мгновенно умереть от горя и тут же воскреснуть для нового
счастья. Сколько лет, сколько встреч и маленьких жизней нужно пережить, прежде чем собственное "я"
перестанет быть пугающей тайной?!...
Внезапно защемило сердце: из-под грязной шапки снега, сбившейся на крыше котельной,
выглянула до боли знакомая надпись - "С 8 марта, Анюта! Я тебя люблю!" Какой же ранней, ласковой и
солнечной была та давняя весна. Надя помнит, что утром ее разбудило солнышко, а дочь, как всегда,
спала до обеда. Заспанная и ленивая, она, не спеша, плескалась в ванной, когда примчалась со второго
этажа подружка - "Анька, ты смотрела в окно?" И Надя, и Анечка, вся в бисере капель, кинулись к окну
и остолбенели.
- Я видела его, видела, - возбужденно тараторила подружка, - смотрю, а он по крыше
ползает с банкой и кистью. Потом слез - и бегом на маршрутку.
Русик появился после обеда, нарядный и торжественный, в костюме, очень идущем его
небольшой, но ладной фигурке, с набриолиненым пробором и букетом сочных тюльпанов.
- Ты будто в загс собрался, - не удержалась от ласковой иронии Надя, а он,
пробормотав поздравления, юркнул в детскую, где тут же поднялся веселый шорох с восторженными
повизгиваниями дочери. Неужели с того времени прошел только год? А нынешнее восьмое марта они даже
не заметили. Нет, кроме шуток, что они делали в этот день? Смотрели телевизор, пили чай с покупным
тортом, звонили по телефону подругам и... ругали мужиков. Весна опаздывает до неприличия, уже апрель,
а на грязную раскисшую землю все валит и валит серой слякотной безнадегой снег.
Все в жизни когда-то случается впервые. Первое не забывается, оно прожигает
насквозь каленым железом, оставляя татуировку, которую ничем не вытравишь. Первые слова любви,
прикосновения, объятья... Надя помнит и сейчас свои последние весенние каникулы, когда, забыв обо
всем на свете, ослепнув и оглохнув (или наоборот, прозрев?) она упоительно и сладко целовалась с
Сережкой. Потом было много мальчиков и мимолетных влюбленностей, но того головокружительного
восторга - уже никогда.
- Мама, он сумасшедший, - смеялась Анечка, рассказывая о прогулке с Русиком. - Стоим
мы на дороге, о чем-то говорим. И вдруг он приседает и целует мне пальцы на ногах! А я в лиловых
босоножках, все пальцы наружу, вокруг пыль, представляешь?
Сама нежность, искренность и незащищенность - вот что такое Русик. А еще отчаянная
голова, гладиатор, не чувствующий ни страха, ни боли, если кто-то посягнул на его любимую.
Они сидят на кухне, пьют чай и о чем-то воркуют. Дочь подливает в чашку кипятку, на
руку попадают брызги. Визг, стоны, перепуганные глаза. Русик смазывает покрасневшее пятнышко маслом,
заботливо дует и вдруг, в порыве мальчишеской солидарности, хватает чайник и выплескивает себе на
кисть раскаленную струю. Дочь бледнеет от ужаса, кисть взбухает багровой полоской, а этот дурачок
безмятежно улыбается: любимая забыла про собственную боль, теперь она ухаживает за ним!
Ощущение колыбельного, безмятежного покоя испытывала Надя, когда Русик был рядом с
дочкой. Их любовь расцветала в идеальных условиях - море, лунный свет, языки пионерских костров.
Она - без пяти минут взрослая, еще ступенька, и выпорхнет из школы, он убежал вперед на три года,
но уже студент и вожатый. Вожатый от слова "вожак", "вести", вот и увел ее девочку в сиреневый туман,
который ей только снился.
- Мама, он сказал мне, что я красивая, - говорит дочь застенчивым полушепотом, как
страшную-страшную тайну.
- Конечно, красивая, киска!
- Нет-нет, - возражает она горячо, чуть не плача, - он просто меня не разглядел,
посмотри - нос широкий, щеки большие, и глазки какие-то птичьи.
Ох уж это глупое, наивное самоедство, эта способность мгновенно умереть от горя и
тут же воскреснуть для нового счастья. Сколько лет, сколько встреч и маленьких жизней нужно ей
пережить, прежде чем собственное "я" перестанет быть пугающей тайной.
- Дети, хотите блинчиков?
В ответ глухое молчание. Она толкает ногой дверь детской, в руках - тарелка с
блинами, а на кровати, крепко обнявшись, сидят они. Два длинношеих птенца, лица вытянуты, глаза
заплаканы, клювики скорбно опущены вниз.
- Господи, что случилось? Кто-то кого-то обидел?
- Русик через год уезжает в Грецию, - всхлипывает дочь, - ему предложили контракт.
- Петь в Греции - это прекрасно! - искренне радуется Надя. - И страну посмотрит, и
язык выучит, и денег заработает.
- Вы отпустите ее со мной? - скорбно перебивает Русик. - Мы же просто умрем друг без друга.
- Отпущу, - с жаром обманывает и себя и мальчика Надя, - конечно же, отпущу!
Дети целуются, обнимаются, кормят друг друга блинчиками, глаза их искрятся
счастьем. Кто знает, что будет с ними через год. Что будет с Надей, страной, планетой? Пусть тешат
себя надеждами, живут иллюзиями, верят в нескончаемое счастье.
Как сорняк среди любовно высаженных цветов на безмятежном полотне любви пробивается грубая
реальность.
- Отчего ты такая грустная, киска? Русик что, не придет сегодня?
- Нет, не придет, мы поссорились.
- Так позвони, помирись.
- Не хочу. Он меня раздражает.
- Вот тебе на, да чем же?
- Он страшно необязательный. Нашел работу - петь в ночном клубе. Платят хорошо. А
он то придет, то не явится. Я, говорит, по тебе соскучился и никуда не поеду.
- А так можно?
- Конечно, нельзя, его уже предупредили - еще один прогул, и выгонят.
Его мания - делать сюрпризы. Явиться с огромным букетом роз. Крикнуть в микрофон на
дискотеке: "Я люблю самую лучшую девочку в мире!" Свалиться на голову в самом неожиданном месте. Но
как организм привыкает к лекарствам, как может надоесть изысканное блюдо, так Аня устала от его
эксцентричности.
- Вчера он катал меня на такси, а сегодня просит на пиво, ну разве это по-мужски? - возмущалась она.
- Не по-мужски, - соглашалась нехотя мама и тут же добавляла, - но Русику это простительно!
Вокруг ходили примитивные, хитрые, алчные, эгоистичные и тупые, а тот, кто любил ее
дочь, был мил и прекрасен даже в своих недостатках. Он свято верил в Любовь и Дружбу, в Доброту и
Высшую справедливость, его обожали дети, и Надя мысленно не раз ликовала, каким нежным и заботливым
будет отец ее внуков.
Чего-чего, а вот отцовской любви не досталось ни ей, ни Анютке. Нет, отцы у них
безусловно были, у Нади даже - умный и положительный. Но, обеспечивая, контролируя и направляя, он
как-то не догадывался, что дочку можно любить, и это не тяжкая обязанность, а щедрый божий подарок -
яркое, многогранное, благодарное чувство. Когда Надя рассталась с мужем, и вся ответственность за
жизнестойкость домашнего корабля легла на ее плечи, она вырвала из души и скомкала все нежное,
сентиментальное, ранимое. Из трепетной прозрачной бабочки выползла тугая самоуверенная гусеница
"бизнес-вумен", чуть-чуть ироничная, в меру циничная, но главное, деловая и выносливая. Но прошло
время, обиды и разочарования перекипели в усталой душе, и разнокалиберные ценности, поделившись на
вечные и одноразовые, самостоятельно выстроились по рангу. А на россыпях воспоминаний засверкали
чистым бриллиантом старые, сентиментальные письма и нежные записки на обрывках бумаг. Неужели это о
ней - "лапушка", "солнышко", "кисонька"? Неужели тот, с кем она рассталась из-за грубости и
равнодушия, когда-то плакал, умилялся, захлебывался нежностью?
Кто виноват, что любовь уходит - время, обстоятельства, люди? И от чего надо
вовремя отказаться, чем пренебречь, чтоб сохранить самую редкую, хрупкую ценность - душевное тепло
двоих, взаимопонимание и синхронность чувств?
Говорят, что сходя с ума, люди возвращаются в тот период прошлого, где они были
счастливы. Один себя чувствует школьником, другой - грудным младенцем. Наде нестерпимо хочется туда,
где на весенней проталине клюют засохшие былинки отважные грачи, дерзкие нарушители границы между
зимой и летом, где пахнет лесною прелью, где кружится голова от безудержной и беспричинной радости,
где мир, как резиновый мячик, послушен твоей руке. Где дома ждет молодая певучая мама, а жизнь
впереди кажется длинной-длинной дорогой, в узоре тени от листьев, залитых ласковым солнцем. И вкус
земляники во рту, и солнечный зайчик в глазах, и целая горсть смешинок, всегда вырывающихся не к
стати. И если бежать по тропинке, ведущей от дома к школе, наткнешься на деревянную горку, где
когда-то, сто лет назад, она любовалась на звезды. Мечтала о дальних странах. И даже пыталась
взлететь, раскинув в стороны руки.
