Вот оно счастье, о котором он, попробовавший в этой жизни все, даже не подозревал.
Солнечная, неуловимая энергия любви, пьянящая блаженная субстанция, золотое зерно, прорастающее
нежными шелковистыми нитями в клетки и сосуды, загадочное, оживляющее, возвышающе обновляющее
чувство...
- Еще двести грамм "Арарата", - щелкнул пальцами импозантный, но изрядно выпивший
мужчина, тоскливо вперившись мутным взглядом в молоденького официанта. Тот радостно кивнул и
растворился за служебной дверью.
- Говорю вам, это Смолин, я его по телевизору видел! - благоговейно сообщил он
коллегам, кучкующимся в ожидании заказов. Детективы Анатолия Смолина ходили в ресторане по рукам, но
особенно их любила сама директриса. Проглотив очередное творенье, она царственно, как шубу лакею,
сбрасывала его администратору, а дальше томик передавался по ниспадающей. И вот теперь талантливый
маэстро наливался спиртным в их родном ресторане, переполняя сердца поклонников священным трепетом.
- Ты, брат, любил когда-нибудь? - спросил его Смолин, наполняя рюмку. И сам же ответил, - Нет, не
любил! А я люблю! Достоевский писал - разрежьте мне сердце, и вы увидите там Париж. А если мне
разрежут сердце, то увидят там Настю.
Сережа не знал, что сказать, и на его жизнерадостной круглощекой физиономии застыла растерянность.
- Что стоишь, иди! - рявкнул на него клиент и достал из кармана навороченный мобильник.
- Ну как ты там? - спросил он совсем другим, истомленным нежностью голосом. - Я не
знаю, малыш, что делать, дай мне немножко времени! Ну не плачь, родная, не плачь!
...Опель мягко подкатил к киноконцертному комплексу, и Толик увидел Настю. Мисс
Воронеж стояла в холле, и даже с улицы было заметно, как пламенеют ее глаза. Рядом крутилась мелкая
мужская шушера, кто-то делал комплименты, кто-то подносил сигарету, кто-то просто пялился,
откровенно захлебываясь слюной, а она парила над толпой на длинных, может, чрезмерно худых ногах, но
оттого еще более беззащитная, возбуждающая, неземная. Толик вышел, вспорхнул на крыльцо и сразу
почувствовал, что сердце не успевает за телом, тормозит, бьет крыльями, как раненый лебедь, и
сползает с привычного места, грозя выкатиться на мокрый от дождя асфальт.
- Приехали, - усмехнулся он про себя, нащупывая в кармане цилиндрик с нитроглицерином. - В 37 лет
барахлит мотор! У Мари Ванны есть счастливый шанс остаться богатой вдовой.
Краем глаза он уловил всплеск зависти на тупых кобелиных мордах, когда Настя
шагнула навстречу и прильнула щекой к щеке. Она всегда с ним здоровалась так, вызывая неизменный
прилив неведомой раньше нежности.
- У тебя бывают теплые руки? - спросил он, плавясь в глазах цвета спелой вишни.
- Ты забыл? - улыбнулась она. - Когда мы с тобой в постели, они горячие.
Это был маленький упрек, едва ощутимый укол, но Толик, обычно непробиваемый,
покраснел. Чего он все мнется да телится? Зачем мучает их обоих? Ведь сомнений нет никаких: он ее
любит, любит так, как никогда никого не любил. Еще три месяца назад, до встречи с Настей, он был
другим человеком - циничным, пресыщенным славой писакой. И девок имел, сколько влезет, любого
колибра и масти, и на здоровье не жаловался. А теперь и сердце шалит, и бессонница мучает, и терзают
приступы сумасшедшей ревности.
- Я приехал тебя забрать, - сказал он экспромтом, - прямо сейчас, ты согласна?
Далеко-далеко, в темных глубинах души, он трусливо надеялся, что Настя попросит
отсрочку - чтоб с работы уволиться, с родителями проститься, вещи собрать. Но она вспыхнула, как
свечка, в которую капнули маслом, и прошептала "да!"
Они не вышли, а выбежали из здания, держась за руки, как школьники, слетели с
крыльца белыми голубями, чиркнув по воздуху разгоряченными клювами, и все, кто их видел, повернули
завистливо головы. А они уже мчались в машине к ближайшему отелю, и все лучшее, что придумал
создатель для соития двух людей, двух разнополых тел, двух звенящих любовью сердец, было в их
полном и безраздельном распоряжении.
В родной город въехали под утро. Настя, как ребенок, свернувшись калачиком,
доверчиво спала на его коленях, и Толик, периодически просыпаясь, наклонялся, чтоб поцеловать ее
пушистые волосы. Вот оно счастье, о котором он, попробовавший в этой жизни все, даже не подозревал.
Солнечная, неуловимая энергия любви, пьянящая блаженная субстанция, золотое зерно, прорастающее
нежными шелковистыми нитями в клетки и сосуды, загадочное, оживляющее, возвышающе обновляющее
чувство. Разве поставить рядом такие спрессованные, тяжеловесные, вызывающие изжогу и одышку блага,
как благосостояние, карьера, престиж, то, что еще вчера он считал своим главным и бесценным
капиталом, на что молился, и что боялся потерять? Разве перебить, перекрыть незыблемой,
монументальной, нетленной ценностью семьи? Завтра же, завтра он поставит Мари Ванну перед фактом,
что их брак себя исчерпал. Пообещает бешеные алименты, солидные отступные и сохранность всех благ,
которыми та дорожит - прислуги, машины с водителем, спортклуба с солярием, заграничных турне. Он и
дом готов ей оставить, на лунной мансарде которого написал свои лучшие вещи. Пусть, пусть купается в
роскоши, ему не жалко, он даже рад, лишь бы уступила дорогу, не висла камнем на шее, не пыталась
перекрыть кислород. А им с Настенькой хватит квартиры, уютного гнездышка на двоих. Лето наступит -
поедут к озерам, рыбу удить, охотиться, потом к Средиземному морю - за шоколадным загаром. И он
улыбнулся, представив, как местный темпераментный люд попадает штабелями, увидев в бикини круглую
попку самой красивой девушки Воронежа.
Устроив Настю в гостинице, Толик поехал домой. Его разрывала потребность решить все как можно
скорей, заключить сделку с бывшей женой и честно расплатиться. Сына он будет брать на субботу, они
с Настей друг другу понравятся, что не мешает пацану забегать к нему на фирму хоть каждый день.
Мари Ванна сидела в спальне и тщательно наводила марафет. Ее силиконовый бюст был по обыкновению
обнажен, похоже, что принимая воздушные ванны, она ловила кайф от созерцания собственных прелестей.
- Как съездил? - спросила равнодушно, не глядя, трогая веки кисточкой с голубой пыльцой.
- И накрашенная страшная, и не накрашенная, - вспомнил Толик популярную песню. Но вслух сказал,
- Есть разговор.
- Что, завел очередную шлюху? - скривилась жена.
С каким наслаждением он залепил бы ей оплеуху, чтоб сбить спесь с нахальной,
заплывшей жиром физиономии! И липоксация не помогла, на бедрах сало откачала, а щеки из-за спины
торчат! Но оскорблять, а тем более бить женщин Толик был не приучен. А посему молча прошел к буфету,
плеснул в серебряную рюмочку коньяка и залпом опрокинул, запивая клокочущее в горле бешенство.
- Маша, я ухожу, - сказал он спокойно. - И подаю на развод. На твоем материальном положении это
никак не скажется.
Он ожидал ругани, криков, слез, но только не равнодушия.
- Хорошо, - спокойно ответила Мари Ванна, - Только ты меня с ней познакомь. Для
брошенной женщины самое страшное неизвестность. Да и вообще мы люди цивильные, я тебя тоже с
любовником познакомлю. Идет?
- У тебя есть любовник? - обрадовался Толик. - Вот и замечательно. Дениске будет
легче объяснить, почему мы вдруг разбежались.
Свидание втроем решили устроить через неделю, тогда же и обсудить детали будущей
жизни врозь. А пока Толик кинулся подыскивать новую квартиру, каждый раз придираясь к каким-то
мелочам, не достойным его королевы. Мари Ванну он в эти дни не видел, и сына тоже, и, что
удивительно, совсем не скучал по нему. Все пространство вокруг теперь наполняла Настя, удивительным
образом вмещая в себя взаимоисключающие ипостаси - любовницы, ребенка, музы и матери. Когда мужчине
уже 37, его способность любить претерпевает радикальные изменения. Он уже не шмель, бездумно
несущийся на душистый хмель, а искушенный садовник, трепетно ухаживающий за дорогим цветком.
Умиляющийся слабости его стебелька, нежности лепестков, неповторимому совершенству тычинок и
атласности листьев. Восхищаясь, любуясь Настей, растворясь в ней и обожая ее, Толик как-то
задумался - а если бы он встретил жену сейчас, а не десять лет назад, беспутным самоуверенным
ловеласом? Смог бы в нее влюбиться, вот так же наслаждаясь голосом, походкой, жестами, родинкой на
виске, спутавшимися после сна ресницами? И тут же решительно понял - ну разумеется, нет! Возраст
возрастом, а определяющим фактором остается все-таки женщина. Растение растению тоже рознь. Хищная,
ненасытная, жадная до денег, тряпок и удовольствий Маша и запах источала другой - полыни, амброзии,
нет, еще хуже - лука.
Тогда, на заре его пресной юности именно лук возбуждал его аппетит, легко
переваривался и устраивал своей простотою. Пришлась кстати и Машина хрущевка, доставшаяся от
бабушки, и душевная близорукость, позволяющая безнаказанно наставлять ей рога и вешать лапшу на уши.
И физическая выносливость, благодаря которой его не коснулись бессонные ночи после рождения сына. Ей
было легко изменять, не испытывая угрызений совести, и уютно возвращаться назад, как в растоптанные
тапочки после стильных туфель. А потом пошла масть на работе, он занялся рекламой, написал удачный
сценарий, и вдруг открыл в себе дар детективщика.
Квартира была подыскана лишь через неделю, и Настя с азартом занялась ее
обустройством. Ей не терпелось вернуть любимому уют, которого он лишился, уйдя из дома. Да и Мари
Ванну хотелось принять достойно, не ударив в грязь лицом. Встречу назначили на субботу, и Настю с
раннего утра бил нервный озноб. Бывшая жена, опоздав почти на час, явилась под ручку с тренером по
теннису. Так вот кто ее любовник, усмехнулся мысленно Смолин. Кофе пить жена отказалась, держалась
вызывающе, насмешливо и не скрывала своего презрения к "миске", лишний раз убедив Анатолия, что
разрыв - единственный выход. Разговор тоже получился куцым, оставив в душе мутное, противное
беспокойство. А в понедельник, когда Смолин уехал в офис, Мари Ванна явилась опять, и невинное дитя,
не почуяв подвоха, открыла ей двери.
Хорошо, что в прошлом его девочка была спортсменкой и сохранила отличную реакцию,
хорошо, что в то утро на ней был толстый махровый халат. Когда Мари Ванна взмахнула рукой, плеснув
на Настю кислотой, воронежская красавица успела увернуться, и смертоносная жидкость попала лишь на
халат, упавший к ее ногам фиолетовыми ошметками. Но ослепленная ненавистью женщина эти подробности
не просекла и пулей вылетела из квартиры в полной уверенности, что изуродовала соперницу.
Когда Настя позвонила Толику, ее колотила истерика. Но он, как всегда деловой до
тошноты, выслушал ее вполуха, небрежно, и вернулся домой часа через три, лишь завершив все дела.
Наверное, она не выдержала одиночества, стресса, который усугубила его хладнокровность. Любимая
лежала без сознания, а рядом валялась бутылка из-под пива и пустая коробка снотворного. Частная
скорая помощь сделала все, как нужно - промыла Насте желудок, поставила капельницу, и смертельная
опасность отступила. Но теперь они понимали оба, что она не ушла совсем, а лишь притаилась за
дверью. Оказалось, что за десять супружеских лет Смолин не сумел или не захотел разглядеть свою
жену, и теперь она открылась ему совершенно с неожиданной стороны. Мари Ванна звонила мужу на
мобильник с утра до вечера и злобно угрожала, что все равно убьет Настю. И он понимал, что она не
шутит. Наверное выход был, но Смолин его не видел. Приставить к Насте охранника? Но и это не спасет
от колес машины, кирпича на голову или снайперской пули. Убить Мари Ванну? Но десятки, сотни раз
стреляя в своих героев, он был не способен мухи обидеть, а уж тем более "заказать" мать своего
ребенка.
Когда Смолин рухнул перед Настей на колени, она поняла все без слов. Не упрекнув,
не заплакав, успокаивающе пробежалась по голове тонкими чуткими пальцами и ласково спросила: "Пойду
вещи собирать, хорошо?" И это ее благородство, это неестественное для хрупкой, красивой, обласканной
вниманием девочки мужество было невыносимей слез и оскорблений.
- Господин писатель, господин Смолин, - раздался над ухом настойчивый голос. - Проснитесь,
пожалуйста, наш ресторан закрывается.
Толик открыл глаза и увидел белую скатерть столика. Мобильник лежал в тарелке с
салатом, коньячный графинчик был пуст. Молоденький официант, светясь подобострастием, прижимал к
груди последний бестселлер Смолина "Убивать легко".
- Вы мне дадите автограф? - спросил он, робко протягивая книжицу, - Меня зовут Сергей.
Смолин вытащил ручку, подписал детектив и сурово спросил:
- Ты мне скажи Сережа, раскинь молодыми мозгами, что может сделать зрелый мужчина для любимой женщины?
- О-о, - закатил Сережа глаза, - Очень многое. Обеспечить, мир показать...
