Если молчится, как дышится, значит, совпали мироощущения...
Место называлось Белая коса, а дискотека на берегу - "Косяк".
Днем непритязательная публика, не доросшая кошельками до престижных курортов, месила телами
островок из белого песка и радостно отфыркивалась, ныряя в мутных и довольно глубоких для
Азовского моря водах. А вечерами, напившись дешевого вина, взрослые играли в карты, а молодежь
устремлялась туда, где в звездном небе крутились отблески зеркальных шаров, а горячий воздух
плавился от зажигательных ритмов и полуобнаженных загорелых тел, извивающихся на площадке перед
пластмассовыми столиками. Сестры приходили на "Косяк" к половине одиннадцатого, когда столики
были заняты, а публика разогрета, но еще не пьяна. Садились на обычные и заранее зарезервированные
места возле бара, заказывали по лонгеру и минут десять доходили на дрожжах блаженного,
расслабленного возбуждения, выбрасываемого в воздух молодыми, темпераментными, истомленными
бездельем телами. Первой вставала Вика, выплывала в центр походкой ленивой кошки и, брызнув в
стороны рыжим бисером "мокрой химии", заломив над головой длинные руки, включала бешеный моторчик
в районе бедер. Галя видела, как загорались глаза парней, как охотничий азарт и нетерпение
напрягало расслабленные лица, и когда земля под ногами сестры горела дьявольским пламенем,
возникала рядом, как йог на раскаленных углях - яркая и жгучая, загадочная и влекущая.
За десять дней отдыха на "косе" их ошеломительный дует собрал шлейф поклонников, небрежно
прозванный меж собой "группой поддержки". Сестрички не искали любовных приключений, но, планово
оздоравливаясь морским воздухом, загаром и витаминами, поддерживали форму роковых обольстительниц.
Дома Вику ждал жених, надежный и работящий Вадик, а Галя, несмотря на нежный возраст, уже понимала,
что предвосхищение любви всегда слаще реализованной страсти. Так бы они и вернулись домой,
недосягаемые и нерастраченные, если бы на "Косяк" не забрели москвичи.
Их нездешность не требовала разгадки, она ударила в глаза, и в уши, и в носы с первой минуты, едва
друзья зашли на площадку, взяли в баре дорогого вина и заказали диджею что-нибудь из "Пропаганды".
Изысканность речи, мягкое "аканье", интеллигентная сдержанность жестов, умные насмешливые глаза и
тонкий парфюм без труда пробили бронь хищной сестринской ауры. Первой сдалась старшая Вика.
Протанцевав с москвичом медленный танец, она вернулась за столик с пылающим взглядом и легкой
дрожью в ногах, выпила полбутылки "лонгера" и жарко шепнула сестричке:
- Я в ауте! Вот мой счастливый шанс. В нашем болоте таких мальчиков не водится, буду брать по
полной программе!
Вике было восемнадцать, для замужества вроде бы рано, но и дремать уже некогда. Год, другой,
третий, и юность перешагнет на ступеньку молодости, а там и в залежалый товар попасть недолго.
Знает она таких неповоротливых и сонных, которые лет до 25-ти носятся со своей девственностью,
а потом суетятся и мечутся - кому бы ее спихнуть. Лично Вика разделалась с ней еще в школе, и
теперь то, что для сестры - священное табу, в ее умелых и хватких руках - полезный и удобный
инструмент. Хочется удовольствия - получай, требуется выгода - не стесняйся. По крайней мере
экзамен по "вышке", который завалило пол группы, Вика сдала на "раз-два-три". Вот и сейчас,
дрожа от нетерпенья поймать и приручить эту нездешнюю птицу из самого сердца России, она
вскользь похвалила себя за то, что ни в чем не знает преград.
В тот вечер она еще дважды танцевала с Толиком, пока ребята не пересели за их столик. А когда
парочки объединились, время потекло в особом ритме и градусе. Гуляли до трех утра, катались на
детских качелях, играли на песке в догонялки, и Галя чуть не расхохоталась, когда у Вики
подвернулась нога, и она взгромоздилась на руки москвичу.
Второго парня звали Витя, он был высок, неплохо сложен, с правильным, слегка застенчивым лицом,
и приятным тембром голоса. Витя оказался двоюродным братом Толика и приехал на море вместе с его
семьей. Они оба учились в МГУ, перешли на третий курс экономического факультета и в перспективе
собирались работать на фирме Витиного отца.
- Из крутеньких, - мысленно констатировала Галя, вбирая в себя глазами приметы зарождающегося дня.
Загадочность и таинственность ночи медленно и неуклонно размывал белесый тусклый рассвет. Низко и
криво пролетела чайка, то ли сонная, то ли пьяная.
- Еще часа три, и пансионат проснется, - вздохнула Галя. - захнычут дети, загремят горшки, заорут
молочницы.
- Ты не любишь детей? - удивился Витя.
- Ну почему? Люблю, - пожала Галя плечами, - Я не люблю их мамаш, крикливых и суетливых. Люди
вообще слишком много суетятся. А посмотри, как правильно живут животные, как чутко слышат мир,
как понимают прекрасное. У меня дома живет черепаха, крыса, попугай, кошка и собака. О каждом
хоть книгу пиши.
- А дом у тебя большой? - спросил с уважением Витя.
- Ну да, - пожала Галя плечами, - три комнаты. Хотя с однополыми детьми положено только две. Но
отец был лучшим бригадиром на шахте, и ему пошли на уступки. Так что у нас хоромы - зал, спальня и
"детская" - наша комната с Викой.
- Одна на двоих? - ужаснулся Витя. - А вы друг другу не мешаете?
- У нас занавески на кроватях, - ухмыльнулась Галя. - Вика на нижней спит, у нее вообще уютно, свой
домик получается, а я на втором ярусе. Да ладно, что ты так реагируешь? У вас что ли комнат
больше?
- Похоже, что больше, - смутился Витя. - У нас на каждого члена семьи - спальня, зал, ванна и
туалет. Очень удобно, никто не пересекается, никому не мешает. Будешь в Москве, приходи в гости,
у нас отличный бассейн и тренажерный зал.
Галя оглянулась. Они давно обогнали сестру, но та этого не замечала. Повиснув пиявкой на Толике,
она целовалась с ним так самозабвенно, будто завтра ждал конец света.
Три дня, только три дня и три ночи оставалось сестрам на косе. И Вика их потратила стратегически
верно. Она так выстраивала день, что постоянно держала Толика в радиусе своего искрящегося обаяния.
Вика и впрямь влюбилась в этого стильного, сильного (сразу видно - хозяин жизни!) парня, но это
светлое чувство подогревала практичная мысль - вот лучшая кандидатура для замужества! Расставаясь
с ребятами, девчонки договорились, что по дороге в Москву те обязательно заедут к ним попрощаться.
К приему высоких гостей сестры затеяли генералку - вымыли палас, покрасили плинтусы, натерли до
прозрачности окна. Вика собственноручно напекла корзиночек из слоеного теста и нашпиговала их
свежими фруктами, а сверху украсила взбитыми сливками.
- Пусть видит, что я не просто красавица, но и хозяйка! - прокомментировала она свои старания. - А к
тебе, дорогая, просьба - долго не засиживайся. Винца попьем и веди своего на улицу.
Мальчики приехали на такси. Вежливо пригубили вина, аккуратно съели по корзиночке. Видя, как
волнуется Вика, Галя предложила Вите прогуляться. У подъезда их встретила маленькая лысая собака,
ее коричневая шкура висела складками.
- Редкая порода, - удивился Витя, - забыл, как называется.
- Чудак! - засмеялась Галя. - Порода известная - двортерьер, просто щенок больной. Ты постой, я
колбасы ему вынесу.
Из зала доносился скрип дивана и блаженные Викины всхлипы.
- Притворяется или правда так хорошо? - подумала Галя. Не разуваясь, она вытащила из холодильника
кусок колбасы и тихонько закрыла дверь. Щенок сидел на том же месте. Почуяв еду, он бережно взял
ее губами и, тряся головой, смешно зачавкал беззубым ртом.
- Пошли, - взял Галю за руку Витя, - страшно и больно смотреть.
Они честно отгуляли свои полтора часа, почти не разговаривая, лишь перебрасываясь репликами, и
каждый думал о своем. Галя о том, что богатым почему-то не дано сострадание. А иначе они бы давно
позаботились о бездомных животных и создали для них удобные приюты. Витя о том, что Галя - необычная
девушка, добрая и красивая. С ней рядом светло и спокойно, будто в кармане весь мир. Взять бы ее за
руку, посадить с собой рядом в вагон и привезти в Москву - "Здрасьте мама и папа, а я вот жену
привез!". Но пока сестры накрывали стол, Толик успел шепнуть:
- Вот уж пролетариат, глянь на рамы. А стенка семидесятых годов! И паласу лет сорок, не меньше,
небось, их мать на нем ползать училась.
Витя не заступился, и от этого в душе осталось чувство вины. Уже в подъезде, преодолев
несвойственную себе робость, он осторожно коснулся Галиных губ, похожих на два лепестка, и
задохнулся от нежности.
- Какая ты... Как речная лилия...
Почти неделю Вика терпеливо ждала от Толика весточки. За это время она сильно изменилась - стала
злая и раздражительная, гнала от себя бедного Вадика и как тигрица кидалась на телефон. А потом
пришла телеграмма - "Я кажется тебя люблю".
- Смотри, читай, - влетела в комнату сестра, сверкая, как бриллиант на солнце.
- Это не тебе, - сказала Галя, виновато покраснев, и ткнула пальцем в обратный адрес.
Пауза была похожа на смерть.
- Ты что, переспала с Витей? - наконец злобно выдохнула Вика, обвиснув лицом, как проколотый
шарик.
- При чем здесь постель, дурашка? - прошептала Галя. - Она ничего не значит. Все дело в
мироощущении, понимаешь? Оно у нас совпало.
- Галь, а Галь, - неожиданно всхлипнула Вика. - А можно я Толику отомщу? Не будешь потом
обижаться?
- Да мсти, ради Бога, - разрешила Галя. - Ты же знаешь, я за тебя.
И через минуту услышала:
- Але, телеграммы по телефону? Запишите, пожалуйста, текст: "Дурак, мы просто прикалывались.
А теперь у нас классные парни."
- Вот так, - взрыднула Вика, кутаясь в плед. - Твой Витя прочтет и покажет брату, пусть покусают
локти!
Ночью Галя проснулась от плача. Полежала, прислушиваясь к тишине, и поняла, что плач идет изнутри.
Даже не плач, а горький, тоскливый скулеж. Словно ей в душу, как в глубокий черный колодец,
провалился голый щенок.
- А телеграмма уже пришла, - далеко-далеко, у самой поверхности колодца, шевельнулась вялая
мысль, - И мы никогда не увидимся больше...
Над миром висела луна, вечный фонарь влюбленных, немой соглядатай всех тайн. Кому-то - райское
яблочко, кому-то - око вселенной... Одна на все континенты и страны, волшебная, многообещающая,
всевидящая и всеслышащая, бессмертная и бесстрастная.
- Мы никогда не увидимся, - сказал глухо Витя, поджигая сигаретой серый квадрат бумаги. И та,
скорчившись в судороге, плавно полетела с балкона, искрясь и потрескивая, словно силясь что-то
сказать.
- А я тебе говорил - это быдло, провинция, - сплюнул вдогонку ей Толик. - И что ты нашел в этой
щекастой хохлушке?
- Ты когда-нибудь пил из родника? - спросил он глухим постаревшим голосом. - Пьешь, пьешь и не
можешь напиться, только сладкая ломота в зубах.
- Не верь глазам своим, - философски ухмыльнулся Толик. А чему не верить, не объяснил. Яблочным
губам? Или этой дурацкой телеграмме? Ну не могла она такое написать, не могла!
- Не могла, правда? - спросил он мысленно Луну. И словно ему в ответ где-то рядом заплакал ребенок,
а может, заскулил щенок. И это было особенно странно, ведь в изысканной обособленности дорогого
особняка не водилось ни детей, ни животных.
