Любви захотелось так щемяще, как в ранней юности. И вспомнился уютный
поселочек, где прошла Танина юность, молодая мама, шинкующая на кухне
морковку, и она сама, на детском стульчике спящего брата, беззвучно воющая на луну.
- Что с тобой, Танечка, в школе неприятности?
- Так любви хочется, мамочка!
- Не жди ее и не зови, - обнимает мама мягкой, пахнущей сдобой рукой, -
сама придет и найдет. Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь...
Приходила ли? Нагрянывала? Таня перебирает в памяти сполохи чувств и
портреты тех, кто их провоцировал. И получается, что гордиться нечем. Мелкие,
как летние лужицы, примитивные, как граненый стакан. Где слияние родственных
душ, где восторг совместных открытий? Парение над вечностью и питие из реки бессмертия?
Драма старости не в утрате здоровья, а в потере гармонии: - делала Татьяна
маленькие философские открытия. Душа, как скрипка, все так же молода и
чувствительна, а футляр изношен и потерт, кто поверит, что в нем прячется дивная музыка?
Ах, как много дала бы она сейчас избраннику! Сколько всепоглощающей
нежности, сколько великодушной мудрости и самоотверженной, не знающей
эгоизма, любви. С каким наслаждением, чувством вкуса и знанием дела пила бы
она невидимый, но столь пьянящий коктейль мужского желания, какие б
изысканные напитки готовила взамен!
Она устало зашла в квартиру, больно опустевшую после отъезда Светочки,
сбросила сапожки и куртку и потащилась мыть руки заплетающимися ногами. Вот
и все, что осталось ей в этой жизни - тусклый быт и ломота в суставах, да еще, как
суррогат забытого праздника - тайное обжорство у телевизора. Телефонный
звонок прозвучал в ночи, как будто по заказу. И далекий, полузабытый голос с
мягким молдавским акцентом спросил:
- Могу я услышать прелестную Татьяну Сергеевну?
Капризная судьба решила поиграть в великодушие и подбросить ей маленький
сюрприз. В памяти, как утопленник по весне, всплыл образ мимолетного
поклонника на одной из столичных совещаловок - круглый, розовый, щекастый и
слащаво - угодливый. Разумеется, ее вниманием крепко завладел другой, полная
противоположность первому, - крупный, роскошный столичный деятель, с
барскими замашками и талантом актера. И она, как всегда, поведясь на чувства,
сорвалась с тормозов и подмочила свою репутацию на глазах коллег из других
регионов, наивно полагая, что делает это в паре, а на самом деле лишь умножая
немеркнущую с годами славу старого сердцееда. Память сфотографировала
завистливый шепот солидных дам, кривые ухмылки коллег и липкие взгляды
кругленького, лысенького, суетливого. И вот теперь, спустя два года, он звонил,
как ни в чем не бывало, чтобы рассыпаться в комплиментах!
- А может, я была к нему несправедлива? - подумала с надеждой Татьяна,
чувствуя, как спрессованное в душе одиночество поднимает бунт, растет и
разбухает, готовясь разорвать изнутри. - Может он и есть тот мужчина, который
согреет душу, украсив мою осень золотом и багрянцем?
Так или иначе, но Таня приняла застенчивое приглашение поклонника приехать в
пятницу в Москву, где проводился очередной семинар. Найти друг друга
договорились в гостинице "Спутник", куда селили делегатов, и Танино не по годам
непоседливое воображение уже поскакало вперед, рисуя романтические картинки
свидания: теплые майские ночи на сказочно-нарядной Манежной, шампанское на
краю звездной пропасти (на подоконнике 12-го этажа) и чувственный танец в
полупустом ресторане. (А как же без этого? Она уже лет десять не танцевала танго!)
Первую подножку поставил шеф.
- Не нужны нам никакие семинары, - сказал он решительно. - Мы сами все
знаем. Зачем тратить деньги и время на бесполезные тусовки?
- Но мне надо срочно в Москву, - замялась жалобно Таня.
- Надо? Так езжай! - пожал начальник плечами. - Бери отгулы, у тебя их штук пять накопилось.
Отгулы, так отгулы, жаль, за билеты придется платить самой. И Таня засобиралась
на праздник жизни, на передовую женского счастья.
Москва не заметила ее приезда. Взбалмошная и расхристанная, как хозяйка
цыганского табора, она равнодушно раскрыла двери метро, подставила нужный
троллейбус и прикрикнула голосом гостиничного швейцара - Женщина, вы к кому?
Простой вопрос застал Татьяну врасплох. А действительно, к кому? К кому и зачем
она перлась за тридевять земель, какое чудо хотела найти, чем успокоить сердце?
На затертой визитной карточке, случайно не выброшенной с позапрошлого года,
значилось - Vasil Prish. А как это переводится на русский, Таня понятия не имела.
Неужто Василий Прыщ? Но это же страх и ужас! Может все-таки Василий Прис?
Или Приш (от слова пришелец)? Остановившись на последнем варианте, она
подошла к администратору и попросила подсказать, в каком номере поселился
гость из Ростова. К счастью, ее кандидат в любовники оказался не прыщом, а
пришельцем, и Таня, облегченно вздохнув и доложившись швейцару, поехала на
одиннадцатый этаж.
Он был все таким же круглым и суетливым, с маленькими, блестящими, проворно
бегающими глазками. И Тане нехорошо подумалось, что с такой внешностью
удобно воровать и подличать, все равно тебя никто не принимает всерьез. Усадив
"дорогую гостью" в кресло, Приш захлопотал у столика, вытаскивая из холодильника привезенные с
родины запасы - колбасу, брынзу, вареные яйца и почему-то кулек поп-корна.
- А разве мы никуда не пойдем? - удивилась Таня, ощущая себя дешевой гостиничной девкой и уже
догадываясь, что романом здесь даже не пахнет, так, пошлая, убогая интрижка.
- Зачем? - раскраснелся Приш, вытирая потную лысину полосатым платочком. -
У нас все есть. И вино, и водка, и коньяк, и конфеты, и шоколад.
- Действительно все, - усмехнулась Таня, - плюс большая, широкая кровать. Но Василий не уловил
ее горькой иронии.
Делать было нечего, оставалось расслабиться и попробовать получить
удовольствие, как советовало в старом пошлом анекдоте "армянское радио".
Молдавское вино было по-настоящему вкусным. Втягивая в себя перебродившее
лето, Таня рассеянно слушала тоскливые откровения Приша о подковерной войне в
их облисполкоме, о его несгибаемых позициях и железных принципах. А за окном
плескалась безмолвная звездная ночь, сделанная для двоих, с зыбким, манящим в
неизвестность млечным путем, с щедрой Большой Медведицей и золотым, готовым
отсечь все лишнее серпом. Таня так погрузилась в созерцательную нирвану, что
пропустила священный момент первого чувственного сближения, очнувшись лишь
от странного поцелуя, похожего на злобный укус животного.
- Должно быть, так целуются лошади или крокодилы, - мелькнуло в хмельном
мозгу, а в следующую секунду она очутилась на кровати под круглым катком асфальтоукладчика.
- Что это было? - спросила Таня тремя минутами позже, когда Василий, расслаблено
почесывая лысину, наливал себе рюмочку коньячку.
- Ну, это... - засмущался Приш, не зная, комплимент или претензия кроется в некорректном
Танином вопросе.
- Это? - изумилась Таня. - А где же ласки, любовная игра, страсть, наконец?
Ее цинизм не просто покоробил честного семьянина, он лишил его дара речи. О
чем говорит эта женщина? Какие претензии выдвигает? Он щедро и бескорыстно
поделился с ней своим мужским естеством, которое так ценит, так холит супруга
Марьяна, вечно стремящаяся накормить чем-то вкусненьким, а эта мадам еще не
довольна? Если бы Приш курил, он занавесился бы от Тани успокоительным
дымом сигареты. Если бы был у нее в гостях, решительно поспешил бы домой, не
преминув хлопнуть дверью. Но Приш не курил, а дом был слишком далеко, и
Василий высокомерно огрызнулся:
- Ласки были. Я поцеловал тебя в губы.
Круглая голова негодующе подрагивала, волосатые сосисочки пальцев теребили край простыни.
- Ах да, - извинилась Таня, - были. Но ты полагаешь, что это достаточно? Или с женой ты более раскован?
Это уже был перебор! Случайная женщина, которую он, можно сказать,
великодушно подобрал после своего колоритного коллеги, многолетнего предмета
его зависти, вместо благодарности вульгарно выражала недовольство!
- Я не плэйбой какой-нибудь, - поставил ее Приш на место, - а порядочный человек. - Самое
прекрасное у женщины, это улыбка, все остальное разврат и гнусность.
- Какая же я дура, однако, - думала Таня, стоя под душем, - сорваться с работы, выкинуть столько
денег и все затем, чтоб в который раз приложиться к луже! Интересно, а со своими женами эти
ублюдочные мужики такие же или вынимают из загашников смятые наряды на выход - и нежность, и
благородство, и душевную чуткость?
Уходить из теплого номера в ночную морось, где уже закрыто метро, мучительно
не хотелось, но и оставаться с этим придурком она не могла. Когда, спустя минут
десять, Таня, готовая к вопросам и уговорам, решительно вышла из ванной одетая
и подкрашенная, Приш глубоко и сладко спал, раскинув руки и ноги, и тихонько похрапывая.
- И в пику этому недомерку я попрусь сейчас в подворотню, как бездомная
шелудивая дворняга? - горько рассудила Таня и, обогнув кровать, мудро
прилегла на свободную половину, натянув до подбородка одеяло.
Она проснулась от того, что в ухо пыхтел паровоз, а в бок ритмично ударял
большой резиновый шар. Еще не открыв глаза, она догадалась, что это Приш
устроил любовные игры и трется об нее своим животом.
- У тебя кофе есть? - спросила Таня, деловитым тоном давая понять, что все
остальное сейчас неуместно.
- Нет, - прошептала круглая голова.
- А чай?
- Тоже нет.
- А что же ты пьешь по утрам?
- Вино.
- Какой ужас! - возмутилась она. Но, секунду подумав, величественно согласилась, - хорошо, наливай вино.
- Но мы его выпили, - сообщил виновато Приш. - Осталась только водка. Хорошая, пшеничная водка,
отлично чистит организм.
- Господи, и это крупный чиновник, вершитель судеб людских! - ужаснулась мысленно Таня. Секунду
поколебавшись, она плеснула в стакан
глоток водки и выпила. Вонючая гадость обожгла горло, но дело свое,
похоже, сделала. Тоскливый ком гадливости, застрявший в горле с ночи,
проскочил в желудок, и тот, встрепенувшись, призывно заурчал, как
пионерский горн. Таня бросила в рот кусок брынзы, потом горстку поп
корна и рассмеялась.
- Ты чего? - обиделся Приш, догадливо приняв смех на свой счет.
Да так, ничего. Это я о своем, о бабьем, - успокоила его Татьяна и, небрежно
попрощавшись, вышла из номера. Она спустилась на лифте в холл, выпила в
буфете чашечку кофе и, глубоко вобрав в легкие утренний московский воздух,
зашагала в сторону метро. Любви уже не хотелось, зато безумно хотелось
домой. В родную, уютную квартирку, к голубому "ящику", всегда готовому
напоить термоядерным коктейлем чужих страстей и подарить встречу с
настоящим мужчиной. В привычную рабочую колею, где так приятно
раствориться и расслабиться, ощутив себя винтиком в большой надежной
машине. Что это, старость? Слабость? Усталость? Или мудрость, осознавшая
что каждому времени - свой фрукт и смешно рядиться в сарафанчик юности,
надеясь на запоздалую встречу с единственным. А может, та самая
самодостаточность, которая дается нам в утешение, когда скрипка еще поет, а
футляр до неприличия изношен.
