Она трепетала в ладонях, как птица. Она так рвалась, что мне пришлось встать и захлопнуть
форточку. Я закрыл дверь, два раза провернул ключ и сунул его под подушку, опасаясь, что вместе с
ней вылетит мое сердце.
Мы были молоды. Хлестали портвейн в подворотнях. Купались нагишом, в море, ночью. Покуривали
"БТ" или "Приму". У каждого имелось по белой рубахе. Мы надевали их в школу, к празднику...
Как мало изменилось, и почти все.
Теперь мы не молоды. Не тянем в подворотнях дешевое пойло. Стыдимся собственного тела и покупаем
"Мальборо". И наши сыновья вообще не носят рубах. А праздников стало больше.
Мне очень хотелось купить билет в один конец. Но я не верил, что это возможно. Хотя...
Мне пятьдесят два. На ночь я читаю латиноамериканских писателей и слышу, как шумит море. Еще я
чувствую запах Парижа и собственную старость. Жена злится, что я не гашу свет. Она у меня хорошая.
Люблю смотреть, как она спит, поджав коленки. Она улыбается и сопит. Жмется ко мне и сопит еще больше.
Наши дети давно выросли. Прошлой зимой, в сочельник, дочь разговаривала со мной, как с маленьким
ребенком. Мне стало грустно. Я долго смотрел на разряженную елку. В глазах дрожали скупые слезы.
Сын, со всей своей оравой, приезжал на пасху. Мне кажется, я стал его понимать. Эта толстая клуша
принесла ему двойню. Я их люблю, действительно люблю. И невестку тоже. А что мне еще остается.
Всю пятницу жена возилась на кухне - ставила тесто, пекла паски. Я листал журнал и слушал телевизор.
Мне нравится ничего не делать, когда, благоверная гремит посудой. Так острее ощущается праздник.
Мы выпили бутылку на двоих, я и сын. Захмелели. Вспомнили: кроме бога есть и политика. Женщины
злились - удивительное согласие - по очереди набрасываясь, каждая на своего. Двойняшки занялись
ковром. С помощью флакончика зеленки устроили лужайку. В грудках яичного желтка угадывались редкие
одуванчики. У детей богатое воображение. Невестка отдала их в музыкальную школу.
Вчера я не спал всю ночь. Утром объявил жене, что еду на родину.
- Зачем? - Немая сцена. Утюг шипел на моих брюках. - Кто тебя там ждет?
- Она.
- Кто?
- Родина.
- Не говори загадками. - Она поменяла руки.
- Штаны сожжешь...
- Черт с ними.
- Я все равно поеду.
- Как хочешь...
Это в ее стиле: махнуть рукой и не выключить утюг. Когда я принес чай, она читала газету, лежа в
кровати. Вместо благодарности у нее побелели губы. Я отправился на вокзал.
Поезда прямого сообщения отправлялись через день. Пересадки не вдохновляли. Хотелось сесть и ехать,
не прерываясь на суетливые перебежки. Тем более, есть о чем подумать. Мысль, как птица - спугнешь,
черт знает, когда вернется.
Что со мной? Может, как-то во сне привиделись бревна, у ворот вместо лавочки? Может, я стоял,
раскинув руки, а на голову осыпалась невинность белой акации? И запах, от которого пчелы дуреют, и
нескончаемый, восточный ветер. Его даже море боится. Как пес, опустив уши, несет оно вглубь свои
воды, прочь от берега, словно убегая, позволяя себе, лишь зябкую, трусливую рябь. В такие дни мы не
любили купаться.
Чушь. Снов я не вижу, или не помню. Не в том ли причина? Почему не сняться могилы мамы, отца, наш
дом, наша улица? Почему этот город живет лишь на трех фотографиях, не удостоившихся даже места в
семейном альбоме? Чем еще я должен пожертвовать ради собственной старости.
Из дому выходил утром, еще не было девяти, как раз дворник собирал под окнами окурки. Он матерился.
Я поздоровался и поправил на плече сумку. Ноша была легкой. Не знал насколько еду, и потому взял
самое необходимое, в основном деньги. Мне кажется, жена так и не поверила в мой отъезд. Я позвоню
ей с дороги.
У меня был попутчик, студент. Назло проводнице мы пили чай и беседовали. Парень оказался говорливым
и непосредственным. Съел мой бутерброд. Я купил его на вокзале.
Звали его, толи Саша, толи Паша, точно не помню. Он сдал сессию и рвался с цепи на каникулы. Я ему
завидовал, и не стремился понять, и мне удалось избежать наставлений и критики. Я просто говорил
и слушал. Он отвечал тем же. Мы прекрасно провели время.
Титан остыл, чай закончился. Пришлось укладываться.
Только я проснулся, почувствовал, подъезжаем. Воздух стал другим, напитанным степными звуками.
Каким-то образом меж оконных стекол затесалась муха. На станциях пробивалось ее обреченное жужжание.
Проводница повязала красную косынку. На ногах появились стукалки. У нее желтые пятки и лодыжки в
синюю крапинку. Она носилась по вагону с веником и кожаным кошельком. Производила окончательные
расчеты за чай, кофе, возвращала билеты, и призывала сдавать постель. Студент убежал первым, не
проронив ни слова.
Солнце больно ударило по глазам. Я задержался в тамбуре, опасливо выглядывая из-под короткого
козырька. На юге небо не голубое. У него цвет фотовспышки. Солнце выжигает все: землю, деревья,
людей, вечность. Неизменны три вещи: пыль, растрескавшийся асфальт и обманувшаяся травяная поросль.
Кучка торговок предлагала квартиры. На вокзал они перекачивали с базара, распродав рыбу. Страда.
Я по-свойски улыбнулся. Они не поверили, но расступились, уступив решительности. С видом человека,
знающего местность, я двинулся к автобусной остановке. Взмок на пол пути, и вытер лоб. Отдышавшись,
пошел медленней.
Перспектива поездки в общественном транспорте состроила липкую гримасу. Не раздумывая, взял такси.
Не торговались. Здесь в любой конец одна такса - пять гривен. В машине было душно. Пахло разобранным
велосипедом и солью. Водитель с третьей попытки включил первую передачу. Я, едва избежав
оскорбительного вздоха, откинулся на горячую спинку.
На всех провинциальных вокзалах часы показывают одно и тоже время. Я был уверен, эти, мимо которых
тряслась наша "Копейка", зафиксировали час моего отъезда. Они встали тридцать пять лет назад.
- Отдыхать? - поинтересовался таксист.
- Отдышаться? - ответил я. Мы больше не разговаривали.
Из гостиницы позвонил жене.
- И куда теперь? - спросила она.
- Не знаю.
- Ты взял носки?
- Три пары.
Она считала в уме.
- Во вторник вернешься?
- Я позвоню...
- Как хочешь... - Она бросила трубку. Я не успел крикнуть, чтобы выключила утюг.
Я прилег и уснул. Очнулся под вечер, и был рад. Многие вопросы отпали сами собой, по крайней мере, до утра.
Сегодня не хотелось идти на кладбище. Слишком много впечатлений. Еще, я не представлял, как увижу в
нашем доме чужих людей. Мысленно отодвигал посещение родных пенатов на более поздний срок. А если
акацию спилили, или выстроили каменный забор, за которым не видать двора? Не дай бог,
заасфальтировали улицу... Я неторопливо умылся.
На вечер ветер отвернул. Теперь он дул с моря. На улице, кто-то курил. Запах табачного дыма и
ниспадающего зноя умиротворяет. Я вышел на балкон и свесился вниз. На летней площадке ресторана
людно. Музыканты настраивали аппаратуру. Гитарист провел медиатором по струнам, и я помолодел.
Солнце, махнув на меня рукой, скрылось за горизонтом.
Я выбрал столик в углу над пешеходной аллеей. На изгороди в деревянных вазонах благоухали анютины
глазки. Ожидая заказ, несколько раз нырял в них носом. В сутках есть такой миг, я называю его
точкой весны, когда человек понимает, что он живой. Главное не пропустить, дождаться,
прочувствовать, испить, отравиться, чтобы насладиться и размякнуть. Гитарист взял первый аккорд и
мир приобрел цельность.
Ел я много и долго. Заказывал пиво. После третьего бокала решил: вначале прогуляюсь, потом - кофе.
Счастье не бывает полным, если кроме тебя, его ни кто не видит. Я улыбался всем: случайным
прохожим, музыкантам, постояльцам, официантке и, что самое неожиданное, себе. А еще, впервые за
много лет, я смотрел в ночное небо. Я побывал на этих звездах. Удивляюсь, как мне удалось вернуться.
Может, тому виной плач саксофона или йодистый запах водорослей?
Я щедро расплатился и потянулся к морю. Я слышал его волны, и мне казалось, они пробегают по моей
спине, затылку. Поднимаются до самой макушки и откатываются назад. Бесчисленные волоски на коже
тянулись в след, то вверх, то вниз, от чего я попеременно вздрагивал и расслаблялся, словно
шелковый платок скользил по голому телу.
Проще всего, детство найти по звукам. В порту залязгали железом, низкий рокот лодочных моторов
уносил от берега чужую тайну, на ветру скрипели просоленные тополя. Я выбрал заведение попроще.
Она ждала меня, сидя у стойки. Из воронки бокала детские губы цедили взрослую грусть. Ей было лет
восемнадцать, от силы девятнадцать. Сравнить со мной - сущий ребенок. Я сел напротив. Она догадалась,
за ней пришли. В черных окнах, как в лужах отражались фонари. На дне копошились перевернутые люди.
Бармен за стойкой играл шейкером. Я слышал, как о стенки колотится металлический шарик.
Кофе был горячим и горьким. Он пах ураганом. Я заказал виски. Я всегда пью виски, когда необходимо
успокоить нервы. Она подарила взгляд, обязательно-случайный, и серпантин уложенной челки закрутился
еще сильней. Вопреки обыкновению, я опрокинул широкий стакан залпом. На обожженные губы упал
холодный лед. Бармен продолжал вертеть шейкером. Казалось, он целится мне в затылок.
Мы вышли на улицу. Придержав дверь, я пропустил ее под рукой. На секунду она прижалась ко мне, и я
поверил, что это надолго. Я обнаружил, что во мне хватает тепла на двоих. Она научила меня делиться.
Мы почти не говорили. Лишь у фонтана она сказала:
- Эти струи, как наши жизни: берутся ниоткуда и уходят в никуда...
Я хотел ответить, но не нашелся, лишь сильней притянул ее за плечи.
- Купи мне сладкой ваты, - неожиданно попросила она.
Я опустил руку и согласно кивнул. Мне показалось, ей нужна пауза. Я отходил, оглядываясь, сокращая
время разлуки. Я злился на возню загорелого парня в пестрой бандане. Он долго считал деньги и
постоянно отвлекался. Я готов был разорвать его на части, когда повернувшись не нашел свой цветок
там, где его оставил. Я почувствовал тяжесть собственного лица. Я дважды состарился.
Она сидела на кованой лавочке и тщетно старалась прикурить. Вспененный морскими брызгами ветер гасил
непослушное пламя. Ее растрепанные волосы Веселым Роджером бились в частых порывах.
Я взял дело в свои руки, и она благодарно улыбнулась. Дабы избежать участи дряхлого статиста, я
попросил сигарету. Закурил и закашлялся. Я краснел и плакал и не мог остановиться. Она нежно
гладила мою спину, не меняя позы. Я с трудом выдавил:
- Де-рет...
В номере, целуя дрожащие губы, я чувствовал вкус сладкой ваты. Ее мистическая бледность не исчезла
даже в кромешной тьме. Для местной жительницы ее тело было с лишком белым. Мысленно я нарек ее
лунной дщерью. Настолько не реальной она казалась.
Я раздевал ее медленно, наслаждаясь видом каждого нового сантиметра гладкой кожи. Она трепетала в
ладонях, как птица. Она так рвалась, что мне пришлось встать и захлопнуть форточку. Я закрыл дверь,
два раза провернул ключ и сунул его под подушку, опасаясь, что вместе с ней вылетит мое сердце.
Я стоял над ней, и она, лукаво улыбаясь, расстегивала мои пуговицы. С каждым ловким движение
пальцев я вздрагивал от толчка переполнявшей меня крови. Она сидела на кровати, подобрав ногу.
Боясь потерять сознание, я опустил веки.
Ослепнув, я превратился в слух и осязание. Ее дыхание отогрело мой живот, холодный от страха и
предвкушения. А когда бережливые ладони коснулись расплавленных бедер, я зашатался и заскрипел, как
сухостой на ветру. Я слышал собственные годы. Они облетали, как мертвые листья, как истлевшие
одежды, и опадали великим прахом, сползая холмиком вокруг ног, словно старались меня укрепить.
Я рухнул, подчиняясь нетерпению властных рук. Я рухнул навзничь, поперек кровати. Голова свесилась,
и мир перевернулся. Ад и рай поменялись местами. Ее мягкие губы обшаривали мой позор, мой стыд, мою
полувековую плоть. Мы сползли на пол, спасаясь от скрипа панцирной сетки. Я позволял себя вести,
спасаясь от собственной немощи. Мы извозились в поту и в пыли, остыв за час до рассвета.
Ночь за окном обеднела на звуки. Рестораны и кафе выпроводили последних посетителей, музыканты
зачехлили охрипшие инструменты, стайка такси у центральной площади разлетелась по окраинам, вздохи
берегового наката, заполнив безлюдные улицы, докатились до гостиницы.
Мои слезы высохли. Я хотел, чтобы она сама нашла ключ и ушла, ни о чем не спрашивая. Я лежал на
животе, уткнувшись в подушку. Я слышал, как она одевается, и догадывался: вот она натягивает юбку,
вот застегивает босоножки и поправляет прическу. Зачем-то ей понадобилась туалетная комната. Она
хлопала дверью, как пистолетными выстрелами, гремела неизвестными предметами на стеклянной полочке.
Но и этого оказалось мало. Она несколько раз отвинчивала кран. Струя воды заставляла дрожать
стальную ванну в судорогах набата. Я изжевал наволочку.
По звуку приближающихся шагов понял, она не сможет без прощальной сцены.
- Не стоит так убиваться. - Утешала она. - Всему виной алкоголь...
- И еще тридцать три причины.
- Ты переволновался...
- Еще бы...
- Не казни себя. Мне было хорошо.
- Уходи, - я протянул ключ, - не то я тебе поверю.
- Как знаешь... - Она склонилась и поцеловала в затылок. Контрольный выстрел, подумал я и еще
глубже вдавил лицо в подушку.
Я определил ее отсутствие потому, как свободно стало дышать. Я успокоился и уснул. Проснулся, когда
солнце перевалило через крышу, на другую сторону гостиницы. В комнате висела прозрачная пыль.
Я долго сидел без движения, опустив на пол ноги и прикрыв наготу грубой простыней. В воздухе еще
ощущался ее аромат. Я выпустил его в форточку, вместе с собственным криком. Я бросил простыню на
зеркало, чтобы не видеть себя. Я остановил часы, разбив их о стену.
Успокоившись, позвонил жене:
- Сегодня выезжаю.
- Ты уже был на кладбище? Видел кого?
- Собственную тень...
- Прости, я не поняла...
- Я не смогу объяснить.
- Иногда я не понимаю, зачем ты звонишь...
- Я буду завтра, утром...
- Как знаешь. - Она бросила трубку. Лишь бы выключила утюг, подумал я. Не хотелось возвращаться на пепелище.
